Смена - Светлана Павлова

Очередной виток травли не заставил себя ждать. И закрутился из-за подтухающей под Ваниной кроватью оленины, сунутой, как оказалось, мамой, которая очень переживала, что в лагере кончится еда. Они кидались (действительно вонючим) пакетом, как волейбольным мячом, а он подпрыгивал за ним, как котенок за игрушкой на ниточке. Пока он сосредоточенно дул на суп или размазывал по дну тарелки овсяную кашу, парни били его по скрюченной спине и выкрикивали «оленевод», «дристун» и «Иванкал», а он просто делал вид, что ничего не слышит, и убегал, едва почувствовав близкие слезы. Так же он делал, когда они пихали ему в тумбочку мусор, а потом нарочито громко спрашивали, не находил ли он в этой тумбочке что-то интересное. Ванино тихое упрямство и благородная стратегия игнорирования, увы, не работали. По простой причине – невозможности ее применения в зверинце.

* * *

Не помню, в какой момент моя любовь к «Чайке» начала потихоньку выдыхаться. То ли когда Ваня весь день, не снимая, носил кепку, а потом, запылав щеками, тихонько спросил меня, чем оттереть с кожи фломастер, долго упирался, не хотел показывать, но все-таки поднял козырек, открывший уже потное, хорошо всем известное слово из трех букв. То ли когда ему на голову надели помойное ведро. То ли когда нассали на его кровать и измазали подушку говном (откуда взяли? почему не побрезговали?), а Ваня, стеснявшийся жаловаться, так и спал на этой постели в разводах чужой мочи, пока я, разозлившись сильнее Вани, решительно ее не содрала и не выкинула к чертовой матери. То ли когда на день именинника[1] Юле кто-то подарил анонимную открытку со словами: «Надеюсь, ты наконец-то станешь красивой и не будешь вонять». А может, меня триггернуло то, как отреагировала Марина на Юлин подарок (милый блокнотик не то с котом, не то с собакой, изошедшийся впоследствии на лишенные изобретательности карикатуры) – рассмеялась ей в лицо и спросила: «И че я буду в нем делать? Стихи писать? Ха-ха-ха!»

ненавижу ненавижу ненавижу Господи убереги от греха

Ваня и Юля были другими детьми, из неотсюда. Они совсем не походили на остальных – одинаковых, вылепленных по кальке своих лидеров, скрывающих закомплексованность под напускным бахвальством. С мелькающими во рту жвачками и одними и теми же короткими словечками, передающимися, как бациллы, туда-сюда, туда-сюда.

Девочки наводили на меня больший ужас – настолько разумнее и осознаннее совершали они свои подлости. Их травля была не такой, как у парней, – жестче, изобретательнее, тактически более выверенной, оттого бьющей глубже и четче. И травля эта в «Чайке» воспринималась как норма. Здесь все пребывали в уверенности, что моральное изуверство неотделимо от детского лагеря так же, как тихий час, зарядка и дискотека. Дело житейское, говорили старожилы. Мол, так закалялась сталь. Трусили, блюли герметичность своего мирка, вмешиваясь в детские жизни брезгливо, по касательной. Как у хороших матерей, чьи дети курят, но сытые и в шапке.

А не нужна им сытость, и шапка им не нужна, их бы просто послушать, разглядеть в них человека. Но так никто не делал.

И, кажется, настала пора.

* * *

Сначала я спросила Люсю, нормально ли ей, что у нас в отряде такое.

– Какое – такое? – уточнила Люся, не отрываясь от телефона, – безразличная, совсем стеклянная.

– Ты слепая, что ли? Смотри, вон, они же все издеваются над Юлей и Ваней.

– Ой, Вет, не нагнетай, а. Сами разберутся.

– А ты сама как в тринадцать лет разбиралась?

– Да никак не разбиралась. Меня любили все всегда.

Ну да, точно, как я могла не подумать.

Несолоно хлебавши я пошла к сильным мира сего – в воспитательский корпус. Там Елена Санна вела войну с природными данными, пытаясь нарисовать на оплывшем лице что-то новое, свежее (получалось не очень). Помню, я спросила ее тогда, искренне, по-человечески, чуть-чуть подольстившись:

– Елена Санна, помогите мне, пожалуйста. Ребята задирают Ваню, а девочки – Юлю. Я не знаю, что делать. Посоветуйте что-то… Вы же человек опытный…

Елена Санна, не переставая прихорашиваться, слушала мой сбивчивый доклад, потом, не отрывая взгляда от зеркала, нашла в нем мое отражение, посмотрела оценивающе. Затем три раза поплевала в синие тени, намазюкала веки, подковырнула спичкой помаду, покатала горошинку губами и, оглядев свой шедевр макияжного искусства, развернулась ко мне. В морщинках вокруг глаз комками лежали излишки мерцающей пыльцы. Рот был накрашен жирно, как у клоуна.

– Вот честно, Вик, срала я на вашего Ваню.

Потом, видимо, вспомнив о предмете издевок, оглушительно засмеялась, заклокотав складками второго подбородка.

Именно тогда во мне что-то щелкнуло. Елена Санна с эмоциональным интеллектом табуретки будто все наконец проявила. Как прыщи после пачки чипсов, повылазили все изъяны и мерзости «Чайки». Выплевывавший бодрые речовки радиоприемник и ежедневное поднятие грязноватого лагерного флага, истрепавшегося до образа и подобия тряпки. До жути синхронное движение строевых колонн и вандально оторванный клюв гипсовой птицы. Кубышка, на автопилоте задорно задающая по двадцать раз в день одни и те же вопросы: «Почему такие кислые? Карасева, чего притихла? Все о танцульках думаешь? А ну давайте: “Шире шаг, шире шаг”». И отвечающий ей нестройный хор голосов, то и дело спотыкающихся о лишние слоги. Мы выходим рано-рано. Шире шаг, шире шаг. Барабанят барабаны.

«Ирина Тимофеевна, простите, а вы не могли бы?..» – «Не могу сейчас, Ларцева, завтра давай».

* * *

Когда стало ясно, что ждать помощи неоткуда и прятаться не за кем, я решила действовать в одиночку. Действовать, если честно, не особо хотелось, потому что было страшно. Перед лицом естественного детского садизма, главного горючего «Чайки», я, взрослая, казалась себе куда беспомощнее, чем его прямые жертвы. И все-таки.

Начать я решила с маленькой публичной пощечины, хотя руки, если честно, давно просили настоящей. Не дожидаясь развязки очередной готовящейся гадости (передвинули стул, чтобы Юля села мимо), я схватила Марину за плечо, прилюдно отчитала и велела написать объяснительную, пригрозив лишить ее моря до конца смены.

Таких полномочий у меня не было, о чем она, конечно же, знала, поэтому смотрела на меня дерзко и говорила подслушанными в телевизоре фразами. «Вы не имеете права, вы нарушаете закон, я напишу жалобу омбудсмену», и так далее, и так далее. Тогда я ответила, что на днях оставила в их комнате телефон с включенным диктофоном и в случае отказа писать объяснительную передам запись Кубышке. Это был блеф, попавший удивительным образом в самую точку. По тому, как Марина заметно напряглась