Ужасы: Последний пир Арлекина - Рэмси Кэмпбелл

Размышляя о своем прошлом, он ненадолго останавливался и думал о том, как стремительно летят года. Казалось, прожито полдюжины разных историй. Каждая — запоминающаяся и наполненная событиями, как жизнь запасного игрока баскетбольной команды, вечно сидящего на скамейке.

И теперь он все это бросает. Снова. В шестой раз за сорок один год.

Бен Лаборд убежал из дома в десять лет, работал чуть ли не на всех фермах в житнице Америки, учился самостоятельно, болтался по стране с группами сезонных рабочих. В девятнадцать пошел в армию, стал военным полицейским, затем уволился и поступил на работу в ФБР. Через четыре года оставил бюро ради должности копа в окружном полицейском управлении Сен-Бернара, вырос до детектива и лишился значка два года назад за то, что швырнул одного сутенера в витрину антикварного магазина на рю Тулуз. Как выяснилось, у мерзавца был свой человек в управлении, и детектив Бенджамин Пол Лаборд прекратил свое служение обществу.

Он занялся ремонтом банкоматов, но два года возни с этими агрегатами чуть не свели его с ума. А потом появилась кучка бледно-серых преследователей…

Бен посмотрел в зеркало заднего вида. Скоростная автострада позади была почти пуста. Если за ним и следили, то мастера своего дела, к тому же они находились очень далеко. Мысль о преследовании засела у него в голове, и он дал полный газ.

Последний год их было шестеро — шесть мужчин и женщин, полупрозрачных, как сок на дне ведра с вареными моллюсками. Однако прошлой ночью в толпе на Бурбон-стрит он краем глаза заметил уже пятерых.

Бен сам не понимал, почему так их боится. В течение прошлого года он не раз — да что там, сотни раз — говорил себе, что нужно остановиться на пороге, подождать, пока они его догонят, и во всем разобраться. Но стоило приступить к делу, и возникал непреодолимый страх. Поэтому он решил все бросить. Опять. И уехать. Не было никакой уверенности, что полицейский кольт, висевший на бедре, спасет: а вдруг пуля их не остановит?

Он бежал, но выжать большего из своей «короллы» не мог, а потому ехал не очень быстро.

На улицах Чикаго было темно, — наверное, электричество экономили. Город казался таким же отвратительным и унылым, как настроение Бена. Путешествие на север обошлось без происшествий, но оптимизма не прибавило. Он ненадолго останавливался, чтобы поесть и заправиться. Теперь нужно было искать жилье и какую-нибудь убогую работу на то время, пока не удастся бросить здесь якорь. Возможно, потом он решит, что делать со своей жизнью.

Насколько Бену было известно, за ним не следили. Но в Блумингтоне, штат Индиана, спокойно попивая в баре разбавленный виски, он заметил в зеркале, висевшем в глубине зала, отражение улицы, на которой промелькнули пять тошнотворных белых лиц. Когда Бен всем корпусом развернулся к окну, улица уже была пуста. Он быстро расплатился и вышел.

Лаборд редко бывал в Чикаго и плохо знал город. Несколько ночей на Раш-стрит, пьяная вечеринка с приятелями в квартире с окнами на Шор-драйв, ужин в старом городе… Но у него было чувство, что оставаться в центре не стоит. Неизвестно почему его охватило желание ехать дальше. И он поехал до Эванстона.

Здесь было спокойнее. Северо-Западный университет, Демпстер-стрит, окруженная старыми домами, штаб-квартира Женского христианского общества умеренности. Может, записаться на вечерние курсы и устроиться на работу в типографию? Или заняться продажей машин? В любом случае его ждут опасности и бурная деятельность.

Бен доехал до Скоки и нашел меблированные комнаты. Он уже много лет не жил в таких условиях. Повсюду были мотели — уже сорок лет. Он попытался вспомнить, где жил в последний раз, в каком городе и при каких обстоятельствах видел меблированные комнаты. Но не смог. Как и воскресить в памяти время, когда у него был «студебекер-коммандер»[8] — машина, созданная Раймондом Лоуи. Или последний раз, когда довелось слышать по радио музыку из «Зеленого шершня».[9]

Лаборд складывал белье в ящик комода, и все эти мысли пронеслись у него в голове. «Студебекер»? «Зеленый шершень»? Когда он еще пешком под стол ходил, они уже не существовали. Ему сорок один год, а не шестьдесят. Откуда, черт подери, он может помнить эту чушь?

В коридоре послышались шаги. Не робкие шаги женщины, сдававшей комнаты. Ей повезло, что появился жилец. Но даже стремление лучше устроить нового постояльца не могло избавить ее от болей в ногах: поднимаясь по лестнице вслед за хозяйкой, Бен заметил, что у нее артрит.

Он замер, стиснув край ящика и прислушиваясь.

Шаги приближались и смолкли у его двери. На ней не было замка — это ведь меблированные комнаты, а не мотель. Ни цепочки, ни засова, ни задвижки. Обычная деревянная дверь. Тому, кто стоял с другой стороны, достаточно было повернуть ручку и войти.

Послышался едва различимый стук. Это был стук во врата, сделанные из тумана и легкого ветерка.

Лаборд ощутил резкую боль и понял, что стиснул зубы. Мускулы напряглись, челюсть заныла. Единственное, чего он не собирался делать, так это подходить к двери и открывать непрошеному гостю. Он, не дыша, смотрел, как медленно поворачивается ручка и открывается дверь, впуская узкий луч света.

Через мгновение дверь распахнулась, и Лаборд увидел в плохо освещенном коридоре женщину. Казалось, ее тело было сделано из слюды. Сквозь смутную, бледную фигуру просвечивали стены коридора. Женщина смотрела на него глазами цвета халата больничной медсестры.

Слюда? Как он может помнить такое? Слюду вставляли в окна еще до появления стекла.

Женщина произнесла:

— Джесси ушла в Новом Орлеане. Она была самой старой из нас и больше всех хотела тебя найти.

В горле у Бена пересохло. Его руки, все еще сжимавшие ящик, тряслись.

— Я не знаю никакой Джесси, — выдавил он. Собственный голос показался ему чужим — словно кто-то говорил против ветра, стоя далеко отсюда, на склоне горы.

— Ты ее знал.

— Нет, я никогда не знал никого по имени Джесси.

— Ты знал ее лучше, чем кто-либо. Лучше, чем ее мать, отец или кто-либо из нас, путешествовавших с ней. Ты знал ее, как самого себя. Но она так и не смогла сказать тебе это.

Бену наконец удалось закрыть ящик с бельем. Почему-то казалось очень важным просто закрыть этот ящик.

— Думаю, вам лучше сообщить хозяйке о своем приходе, — произнес он, чувствуя себя глупо. Он понятия не имел, как гостья сюда попала. Наверное, старуха впустила ее. Возможно, она назвала его имя. Но откуда она его знает?

Женщина не ответила. Лаборд почувствовал сильное желание подойти к двери и прикоснуться к гостье. Это было невероятно — то, что свет проходил сквозь нее. Не так, словно рядом были установлены мощные софиты; скорее, она сама порождала этот свет. Ее простое, бесформенное платье, молочно-белые волосы, свисавшие на плечи, казалось, были сделаны из кальки, и сквозь призрачное тело смутно виднелась стена.

Бен сделал шаг вперед, надеясь, что женщина отойдет в сторону. Но она не тронулась с места и даже не моргнула.

— Почему вы преследуете меня? Вы все… Вас ведь шестеро, так?

— Нет, — негромко произнесла она. — Нас осталось пятеро. Джесси ушла. — И смолкла, будто набираясь сил для продолжения разговора, затем добавила: — Очень скоро мы все уйдем. Тогда ты останешься один.

Бен внезапно разозлился:

— Я всегда был один!

Женщина покачала головой:

— Ты украл у нас кое-что, но мы всегда были с тобой.

Он прикоснулся к ней. Протянул руку и положил пальцы на ее щеку. Она была прохладной на ощупь, как фарфоровая чашка, и… реальной, материальной. Бен думал, что имеет дело с призраком, но с самого начала знал, что это смешно. С того первого раза, когда увидел их у себя за спиной в Новом Орлеане. Прохожие натыкались на них, замечали и обходили. Кто угодно, но не призраки! Он боялся их, хотя знал, что они не причинят ему вреда… Да, пулей-то их можно прикончить!

— Я ухожу отсюда. Пусти меня.

— Тебе не интересно?

— Не настолько, чтобы позволить свести себя с ума! Я ухожу и советую тебе не мешать.

Женщина печально взглянула на Бена. Так ребенок провожает последний день лета. Солнце садится, зажигаются уличные фонари, и мгновение спустя все будет кончено; беззаботные деньки останутся в прошлом. Он подумал, что гостья смотрит на него именно так. Это был конец некоего цикла, но какого?

Лаборд шагнул к ней. Она стояла в дверях, не двигаясь.

— Убирайся с дороги!

— Я не могу тебя остановить. Ты это знаешь.

Бен толкнул ее, и она отступила назад. Он толкал ее в грудь, прочь, в коридор. Женщина не сопротивлялась. Казалось, что он прикасается к холодной яичной скорлупе.

— На этот раз ты бросишь даже свою одежду? — спросила она.

— На этот раз я избавлюсь от вас, клоуны! — ответил Лаборд. Затем он пробежал по коридору и спустился по лестнице; отбросил занавеску, открыл дверь и вышел в иллинойсскую ночь. Его машина была припаркована на другой стороне улицы. Там стояли остальные — четверо. Хрупкие, словно бумага, они прислонились к машине и явно ждали его.