Красная Поляна навсегда! Прощай, Осакаровка - София Волгина

старушка. – Возьми цельное молоко, прокипяти его, дай остыть пока локоть будет терпеть, налей в горшок, и после того, как сходит, подмой ее и посади на этот горшок с молоком, пусть посидит минут пятнадцать, подлей еще горячего молока и минут через двадцать разрешишь ей встать. Раза два – три сделаешь, все пройдет. Старушка ласково посмотрела на ребенка. Как раз, в этот момент, Ирину вызвали на прием к врачу, и она отвлеклась, встала, повернулась сказать спасибо старушки, но той на месте не оказалось. Посмотрела впереди по коридору и позади себя – нигде не увидела. «Ладно, – решила она про себя, – потом, как выйду из кабинета, разыщу, скажу спасибо» Но и после приема нигде ее не нашла.

Очередные лекарства, что ей выписали, она даже не стала покупать. Купила молока и сделала все то, что ей посоветовала бабулька. Снова с плачем села Женечка на горшок, снова Ирина все ей выдавила, подмыла ее и посадила на горшок с молоком, не вправляя кишку. Ребенок, как чувствовал, сидела, не капризничала. Ирина все время держала ее за руки и разговаривала с ней. Через пятнадцать минут, встала подлить горячего молока. Посмотрела, а кишка сама уже встала на свое место. Ирина, как заново родилась. Такая гора с плеч сошла. Подлила молока, а сама танцевать готова. Все остальное время она смеялась и весело пела. Ребенок тоже улыбался ей в ответ. Сердце Ирины подсказывало, что это конец ее мучениям.

Так оно и случилось. На второй день, она снова проделала эту процедуру, но можно было и не делать ее. Женечка снова стала резвой и проказливой. После этого случая Ирини, как бы приросла к этому ребенку душой больше, чем к другим дочерям, за то терпение, которое совсем еще маленький человечек проявила со своей болезнью, была послушной и капризничала совсем мало. Все окружающие замечали, что младшая их дочь уж очень умненькая. Вот недавно, Ирини принялась выгонять мух из комнаты.

– Пошли отсюда, суки, – приговаривала она, махая полотенцем. Часть из них вылетели, других она пришлепнула. Вдруг плохо еще разговаривающая Женечка зовет ее, и показывая на стенку пальчиком говорит:

– Мама, мама, смотли, вонана сюка, убей ее!

Ну как не умилиться от такого ребенка?

Ирини часто с благодарностью вспоминала старушку – благодетельницу с поликлиники. Кто была та бабушка, которая буквально спасла и Ирини, и Женечку? Не иначе, как сам Бог пожалел их и прислал своего ангела в виде старушки. Слава, Слава Тебе, Господи! Постоянно в своих молитвах Ирини вставала на колени и благодарила Бога за своего ребенка.

Глава двенадцатая

Какая «приятная» новость! У них поселился Саввин двоюродный брат Федя. Только успели дом отстроить кое-как, почувствовать пространство вокруг себя после «постоянной тесноты, тут как тут появился братишка, которому надо отдать комнату. Кому понравится такое? Ирини тоже не нравилось. Тем более, что с первой минуты, увидев красавца-брата поняла, что парень этот «Без царя в голове!» Рассказывая свою печальную историю службы в Советской Армии, он без конца смеялся, даже там, где никак этого не стоило делать. «Дурак!» – подумала Ирини, хотя лицом хорош, красивые густые вьющиеся волосы, хорошего роста. Бедолага.

– Зачем он нам тут нужен? – пилила она мужа.

– Не нужен, я его не звал. Сам приехал. Что я могу сделать, выгнать?

Савва был явно удивлен появлением брата. Он знал Федора с детства, но общался редко, потому что тот большую часть времени проводил у бабушки Прозанины в горном поселке Кукерду. В сорок втором вдовствующая тетя Рая, была сослана, после войны вернулась и забрала сына у свекрови. Как раз тогда Савва и зачастил к ним. Он не видел Федю с тех пор, как их депортировали. Во второй раз тете удалось избежать ссылки, благодаря знакомству с каким-то важным военным.

По рассказам самого, ныне отпущенного в запас, солдата, Федора Ананиади, мать его пустилась во все тяжкие: кавалеров меняла регулярно, не стесняясь людей и своего подрастающего сына. Федька практически был предоставлен сам себе до восемнадцати лет. Бывая в гостях у одного из своих русских дружков, любителя музыки и обладателя граммофона, слушая скрипучие грампластинки, он был поражен пением великого Энрике Карузо. Федор, обладатель неплохого голоса страшным образом захотел учиться пению, для чего нужно было ехать в Москву. Но у матери не было, как она говорила, денег, чтоб содержать его. Почему-то на посещение ресторанов и других увеселительных заведений они у нее были. Стараясь задобрить его за свои гульки, она не гнала его идти работать. Он и привык к ничегонеделанию, а там его забрали в армию. Тут-то ему стало невмоготу, после той свободы, что он имел, живя при матери. Вставать почти ночью, маршировать километры, подчиняться самодурам офицерам. Нет это было не для него. Федор злился: другие греки – одногодки не шли служить, у них, как у всех нормальных греков были синие «Вид на жительство», а не красный паспорт, как у его матери, Советский паспорт. А раз у нее серпастый-молоткастый, то и ему всучили такой же. А, раз он гражданин Советского Союза – то пожалуйте, послужите отечеству. А Федору не шла служба в армии – поперек горла она ему. «Надо что – то делать» – лихорадочно думал он по ночам, но так и не придумав, тяжело засыпал, но часто просыпался: клопы не давали покоя, а на заре опять надо было вставать… Написал несколько жалобных писем матери, хотя боялся, что цензура Что-нибудь пронюхает. Мать прислала теплые носки, конфеты с письмом, что ничего сделать не может. «Конечно, – злобно думал Федька, – очень я нужен ей! Любой ее хахаль дороже меня. Ну подожди, гадина, не раз ты еще меня вспомнишь, да поздно будет!»

Кто-то мельком сказал, что в соседнем гарнизоне, новоиспеченный солдатик нечаянно выстрелил и ранил сам себя в ногу, перешиб себе кость. Теперь комиссовали его домой. «Счастливчик, – думал наш герой, – мне бы так… Подумаешь кость. Она заживет. Зато сиди себе дома, ни клят, ни мят. Нет, раздробить кость, конечно, слишком…» Через несколько дней его озарила совершенная по своей простоте идея: прострелить себе запястье правой руки. Что его комиссуют у него сомненья не было: стрелять-то он не будет способен. Зачем Советской Армии такой солдат?! Несколько ночей он прощупывал то место, которое надо бы прострелить. «Ничего, – уговаривал он сам себя, – ноги целы, а рука заживет рано или поздно».

Однажды, когда они всей ротой чистили свое оружие, он прикинулся, что нажал нечаянно на курок,