Тавриз туманный - Мамед Ордубади

Твори любую подлость, но знай - поздно, ты недолго протянешь в должности правителя.

Мир меняется. Близится мировая война. И в скором времени лица подобные тебе, потеряют всякий вес и значение Обагряя свои руки в крови иранских крестьян, ты приближаешь собственный конец!

В настоящее время ты потерял всякое значение в глазах царских дипломатов. Они использовали тебя, и теперь им нужен другой. Намеченный на твое место Сардар-Рашид готов отобрать у тебя государственную печать.

Если оттяжка в решении вопроса о назначении твоего преемника несколько успокаивает тебя, то это ошибка; причина временного оставления тебя во главе управления заключается в том, что еще не закончились переговоры между Англией и Россией. Если бы англичане согласились на назначение Сардар-Рашида, ты в течение одного часа был бы выброшен из Тавриза: уже предрешено, что ты будешь отправлен на курорты Северного Кавказа лечить свое разлагающееся от венерических болезней тело.

И письмо твое консулу со словами "я полагаю отложить лечение" не поможет, так как само русское правительство точно так же, как и правительство Ирана, против пребывания в Тавризе.

А теперь, чтоб удостовериться в собственной судьбе, внимательно прочти приводимые нами документы!

"От посла в Тегеране министру иностранных дел.

Депеша номер 40.

Премьер-министр Ирана Вусугуддовле просил меня оказать содействие в укреплении правления малолетнего шаха.

Я изъявил согласие в оказании помощи, в то же время заявил ему, чтобы и иранское правительство разрешило наши спорные вопросы и в первую очередь покончило бы с вопросом о предоставлении нам концессии на судоходство по Урмийскому озеру.

Что касается вопроса о Самед-хане, Вусугуддовле предлагает отстранить его. Иранское правительство, по существующему в Иране обычаю, намеревается направить в Тавриз в качестве губернатора наследника престола и назначает помощником ему принца Ферман-фермана. В ответ на это предложение я потребовал назначения Сардар-Рашида. Вусугуддовле заявил, что опасается смуты и категорически отклонил мое требование.

Коростовцев".

Господин Самед-хан! Вот первый документ о твоем предстоящем отстранении. А теперь обрати внимание на второй документ. Он для тебя особенно интересен.

"От посла в Тегеране в Министерство иностранных дел.

Телеграмма за номером 171.

Копия Тавриз.

Я вынудил Шуджауддовле выполнить указания иранского правительства. Я не встречаю никаких препятствий.

Не возражаю против его отставки и отправки на лечение. На место его следует назначить Сардар-Рашида или Урмийского правителя*.

______________ * Этимадуддовле, известный русофил

Коростовцев".

А теперь прочитай и документы, доказывающие, что ты только временно оставлен на этой должности. Вот что пишет в конце своей ноты за номером 129 министр иностранных дел сэр Эдуард Грей русскому послу в Лондоне Бенкендорфу.

"Если мы и считали нужным критиковать образ действий Шуджауддовле, то критика эта не имела целью смещение и отстранение лица, стоящего во главе правления в крае, находящегося под сферой влияния России. Что касается предложения господина Сазонова о назначении генерал-губернатором Тавриза Сардар-Рашида, то несомненно русскому правительству небезызвестна полная несостоятельность и бездеятельность, проявленные им в бытность губернатором Ардебиля; в частности, он абсолютно непопулярен среди иранских масс. Иранское правительство никогда не даст согласия на назначение подобного лица генерал-губернатором Тавриза.

До сих пор по существующей в Иране традиции Тавризом правил наследник престола. Во всяком случае мы не можем активно защищать кандидатуру Сардара-Рашида, человека с неизвестным прошлым. Назначение его высочества принца Ферманфермана было бы наиболее желательно. Он пользуется авторитетом и именем и известен как русофил. Если господин Сазонов согласен, я уполномочу нашего тегеранского посла защищать в этом вопросе точку зрения вашего посла".

Господин Самед-хан, указывая тебе на вышепроизведенное письмо, мы хотим сказать и то, что Россия твердо стоит на своем намерении поставить во главе Тавризской провинции Сардар-Рашида. И она одержит в этом вопросе победу, ибо в Иране только один Сардар-Рашид может продолжать твою гнусную политику.

Готовься! В настоящее время ты потерял всякую цену в глазах русского правительства. Правда, ты оказал огромные услуги царскому правительству. Вся область оккупирована при твоем содействии. Десятки учреждений, созданные под именем царских консульств, были организованы в городах твоей рукой. Чтобы работать на пользу царя, ты, организовав их, создал сеть шпионов, благодаря тебе царские захватчики попрали честь и достоинство иранских крестьян. По приказу царского правительства ты подвел под расстрел, вздернул на виселицы, приказал задушить в застенках и отравил сотни передовых людей страны.

Как жаль, что ты стоишь у порога смерти. Если бы ты мог прожить дольше, иранский народ с лихвой бы отплатил тебе за все твои преступления.

Иранский революционный комитет".

САРЫ-АГА-БАЛА-ХАН

Накануне Гаджи-Самед-хан говорил мне о своем намерении написать письмо в Петербург. Сегодня в десять часов утра я поехал в сад Низамуддовле.

Являться на прием к нему можно было только или к утреннему чаю, или к обеду, или к ужину. Для меня было более удобным прийти к утреннему чаю, так как это намного сокращало тяжелую, неприятную, бывшую не по душе мне встречу.

Сары-Ага-Бала-хан и Али-Кара, раньше всех натянув на себя мундиры, стояли наготове. Переночевавшие в покоях Гаджи-Самед-хана и его телохранителей куртизанки, пудря на ходу лица, торопливо покидали парк Низамуддовле.

Представители всех общественных слоев Тавриза, сидя на балконе, ждали минуты, когда смогут представиться Гаджи-Самед-хану.

Я присоединился к ним. В это время почтальон передал Сары-Ага-Бала-хану объемистый пакет, адресованный Гаджи-Самед-хану. На пакете было четыре сургучных печати. Это было отправленное нами письмо. Сары-Ага-Бала-хан прошел с письмом в покои Гаджи-Самед-хана.

Сидящие на балконе все еще оставались в беспокойном ожидании. Наконец, спустя час на балконе появился секретарь Гаджи-Самед-хана.

- Сегодня его превосходительство никого не примет, - объявил он.

Когда, подобно остальным, я поднялся и хотел выйти, секретарь подошел ко мне, пожал мне руку и попросил остаться и подождать.

Я увидел, что в комнату было вызвано много слуг, которые вскоре вышли оттуда, поспешно разошлись. Спустя немного, из комнаты вынесли Сары-Ага-Бала-хана и бросили на кирпичи террасы. Лежа на спине, как побитая собака, он таращил по сторонам расширившиеся от страха глаза. Из комнаты вышел взбешенный Гаджи-Самед-хан.

- Простите меня, подождите немного, пока я не прикажу расправиться с этим невежей, - сказал он, обращаясь ко мне.

- Ваша светлость! - взмолился Сары-Ага-Бала-хан. - Простите меня, откуда я знал, что этот сукин сын не почтальон!? Он пришел и дал письмо, а я принял и передал вам. Если бы я знал, разве я не поймал и не привел бы его к вашей светлости?!

- Начинайте! - отрывисто бросил Гаджи-Самед-хан, повернувшись к слугам. - Пятьсот розог хватит с него.

Притащили охапку айвовых прутьев и сложили их рядом с Сары-Ага-Бала-ханом. Поставили тут же особый стул для Гаджи-Самед-хана, чтобы он мог наблюдать за приведением приговора в исполнение.

У иранских правителей и помещиков существовал обычай лично присутствовать при приведении в исполнение приговоров над крупными преступниками, чтобы проверить, как они выполняются.

Гаджи-Самед-хан сел на стул и посмотрел на меня.

- Быть может, подобные вещи для вас неприятны? - осведомился он. - Если хотите, можете пройти в комнаты.

- Нет, ваше превосходительство! Я готов собственной рукой наказать лиц, провинившихся перед вами.

Гаджи-Самед-хан приказал подать стул и усадил меня рядом с собой.

Приступили к делу. Сары-Ага-Бала-хана положили ничком, сняли с него мундир и спустили кальсоны. Один из слуг уселся ему на ноги, а другой, задрав его сорочку, устроился у него в головах. Затем двое ферашей, став один по правую, другой по левую сторону и, взяв в руки заготовленные розги, принялись осыпать его ударами.

Это истязание, жестокое не только по отношению к человеку, но и к животному, не производило на меня никакого впечатления. Я не жалел этого стонущего и извивающегося у меня на глазах человека. Я вспоминал все зло, которое причинил он революционерам и чувствовал удовлетворение от стонов и воплей этого преступника. И чем больше росло во мне это чувство удовлетворения, тем ярче оживали в моей памяти преступления Сары-Ага-Бала-хана.

Перед моими глазами встал двор построенного в Шешкилане Мамед-Али-Мирзой дворца. В два часа ночи луна, не желая видеть совершающиеся под кустами сирени преступления, скрылась за строениями. Звезды светили так же тускло, как зрачки казненных. Порывы страшного ветра словно хотели донести до слуха иранцев стоны заключенных, брошенных в темницы.