Тавриз туманный - Мамед Ордубади

Мамед-Али-Мирза, сидя перед окном вместе с Гусейн-Кули-ханом* распивал коньяк.

______________ * Гусейн-Кули-хан был двоюродным братом известного Амирбахадира-Дженг-Гусейн-паша-хана. Он приехал в Тавриз, чтобы получить головы казненных и доставить их Музафферэддин-шаху.

- Имею честь доложить его светлости наследнику престола, что Алекпер-Мир-Гезеб не найден, - отрапортовал, вытянувшись под окном, Сары-Ага-Бала-хан. - Я перевернул вверх дном районы Агджа-Набат и Сурхаб, но все напрасно.

Услышав эти слова, Мамед-Али-Мирза вылил на его голову остатки коньяку.

- Ах ты, желтая* скотина! Как же теперь быть? Ведь надо ночью же покончить с этим делом. Гусейн-Кули-хан утром должен выехать в Тегеран.

______________ * Сары - желтый; намек на имя Сары-Ага-Бала-хана.

- Ваше высочество, об этом не стоит беспокоиться, - подобострастно улыбаясь, отвечал Сары-Ага-Бала-хан. - Неужели Сары-Ага-Бала-хан не сумеет снять три головы.

Из темницы вывели сначала Мирза-Гасан-хана Хабирульмулька. Под кустами сирени ему связали руки и обезглавили. Затем по очереди разделались с Шейх-Ахмедом-Рухи и Мирза-Ага-Кирмани. Сары-Ага-Бала-хан снял с их лиц кожу и, набив саманом, уложил в ящики*.

______________ * МирзаТасан-хан, Хабирульмульк, Шейх-Ахмед-Рухи, Мирза-Ага-Кирмани и Сеид-Джемалэддин-Афгани составляли революционную группу, организованную за границей. Они вели работу против иранского правительства. Заподозренные в заговоре против Абдул Гамида, они были задержаны в Стамбуле, Сеид-Джемалэддин-Афгани убежал в Европу, а Мирза-Гасан-хана, Хабирульмулька, Шейх-Ахмед-Рухи и Мирза-Ага Кирмани турецкие власти отдали в руки иранскому правительству. В Тавризе, по настоянию Музафферэддин-шаха, они были казнены.

Пока в моей памяти оживала эта картина, Сары-Ага-Бала-хан стонал и извивался под ударами розог. Все его тело обливалось кровью.

- Ваша светлость, пожалейте моих детей! - твердил он беспрестанно.

- Гусейн-Бала бьет розгами о землю! Уложить его самого и дать ему пятьдесят ударов! - приказал Самед-хан.

Слуги бросились исполнять новое приказание. Гусейн-Балу повалили, раздели.

На одной стороне избивали Сары-Ага-Бала-хана, на другой - Гусейн-Балу. Оба они вскоре потеряли сознание. Их накрыли абой* и унесли. Принесли воду, чтобы смыть кровь, залившую кирпичные плиты террасы.

______________ * Накидка.

Самед-хан все еще не покидал своего места. Он сидел, глубоко задумавшись. Ему было о чем думать: об услугах, оказанных им царскому правительству, о виселицах, о мрачных застенках, где пытали революционеров, о несправедливости царя, не сумевшего оценить его многочисленные заслуги...

- Позвать медика! - крикнул он, оглядываясь вокруг мучимый сомнениями и страхом.

Я и Али-Кара с обеих сторон подхватили этого палача, дотащили до постели его дрожащее, дряхлое, омерзительное тело.

- Простите за беспокойство! - сказал он, разрешая мне тем самым удалиться.

СНОВА ПРОКЛАМАЦИИ

Выпущенные нами новые прокламации и наше письмо совершенно потрясли Гаджи-Самед-хана, окончательно сломили его силы.

В день появления прокламаций Гаджи-Самед-хан призвал меня к себе. В последнее время он делился своими горестями со мной и сообщал свои затаенные мысли.

Когда я вошел к нему, он вынул холщовый мешочек и положил его передо мной.

- Я стою между двух огней, - сказал он. - И не знаю чему верить. По словам консула, тут не обошлось без участия англичан. Это вполне вероятная вещь. Возможно, англичане стремятся рассорить меня с консулом. С другой стороны, из Тегерана поступают настойчивые требования начать выборы, и господин консул говорит, что надо подчиниться этому. Если здесь распоряжается тегеранское правительство, то к чему тут я и к чему царское правительство? Если управляю я и царский консул, то при чем тут Тегеран, что ему надо? Я верю консулу, потому что в мешке с прокламациями найдена бумага, написанная по-английски.

Сказав это, Самед-хан достал из мешка вырванный из блокнота листок. Взглянув на него, я сказал, что это листок из блокнота секретаря английского консульства.

Это нами было сделано нарочно. Вырезав этот листок из письма, адресованного в русское консульство, мы вложили его в мешок с прокламациями. Когда Гасан-ага подбросил мешок на базаре, базарный старшина подобрал его и доставил Гаджи-Самед-хану. Таким образом, подозрение пало на англичан.

После этого Гаджи-Самед-хан, достав из мешка одну прокламацию, протянул мне.

- Прочтите! - сказал он.

"Азербайджанцы!

Началась подготовка к выборам в меджлис! Он должен быть открыт до начала торжеств по случаю коронации шаха. Однако Гаджи-Самед-хан, поддерживающий царские интриги, стремится не допустить выборов в Тавризе. Русский же посол в Тегеране советует выборы тавризских представителей произвести в Тегеране. Гаджи-Самед-хан мечтает об отделении Азербайджана и о том, чтобы лично управлять этой страной под покровительством России.

Азербайджанцы!

Гаджи-Самед-хану не удалось достигнуть своей цели. По приказанию министра иностранных дел России выборы должны произойти в Тавризе. По настоянию англичан русское правительство заставит Гаджи-Самед-хана приступить к выборам!

Народные массы должны стараться, чтобы выборы дали положительные результаты.

Иранские крестьяне, иранские кустари, иранская демократия! Не отдавайте ваших голосов врагам родины. Отдайте ваши голоса революционерам-конституционалистам. Не верьте ставленникам Гаджи-Самед-хана, людям, находящимся под покровительством царя. Они доживают свои последние дни.

Иранский революционный комитет".

- Здесь не обошлось без иностранной руки! - сказал я, прочитав прокламацию. - По-моему, вы должны последовать советам господина генерального консула. На его слова можно положиться. Во всяком случае не подлежит сомнению, что правительство императора вас ценит. Вашему превосходительству не к чему нервничать. В петербургских дворцовых кругах создалось нежелательное впечатление о вашей деятельности, но, если русское правительство и договорится с тегеранским правительством, все же оно никогда не пойдет на уступки. Ваше превосходительство должны воспользоваться личным расположением к вам императора. Необходимо ликвидировать причины, тормозящие внедрение у нас русской культуры. Вашему превосходительству известно, что и транспорт, и торговля, и просвещение, и земледелие нуждаются в упорядочении!

Это все я сказал для того, чтобы узнать намерения Гаджи-Самед-хана о будущих судьбах страны.

- Правильно, сын мой! Правильно! Твои взгляды - взгляды культурного европейца! - воскликнул он. - Но, сударь, наш темный, невежественный народ не дает нам возможности работать, все наши дела стоят. Вы думаете, что я бездействую? Вот уже сколько времени, как я стремлюсь наладить судоходство на Урмийском озере. Вы изволили коснуться вопросов транспорта и торговли. Разве наладить судоходство на Урмийском озере не значит отчасти упорядочить транспорт? Однако русские не желают слушаться меня. Они не внимают моим словам. Они боятся англичан. Тегеран не может заставить нас оставить концессию на судоходство за Сулейман-Мирзой. Однако русское правительство не соглашается со мной и, задобрив крупной взяткой премьер-министра, хочет добиться разрешения этого вопроса в Тегеране.

Я создал в Маку управление, содействовал организации консульств в Савуджбулаге, Урмии и Маку, много поработал, чтобы водворить там мир и тишину, обеспечил охрану торговых путей. Но, к сожалению, правительство императора не понимает меня и не думает о том, в каком положении я нахожусь.

Гаджи-Самед-хан долго еще говорил о концессиях, которые намереваются предоставить царской России, пытаясь представить это как "реформу". В то же время он не мог скрыть своего недовольства русскими, которые якобы его не могли оценить. Гаджи-Самед-хан чувствовал, что приближается конец его владычества.

Пока мы были увлечены разговором, телефонист доложил, что Сардар-Рашид просит разрешения явиться к Гаджи-Самед-хану.

- Передай ему от меня привет, - внезапно изменившись в лице, сердито сказал он. - Скажи, что его превосходительство чувствует себя плохо и не сумеет сегодня принять его!

В два часа, когда я поднялся, он хотел оставить меня обедать.

- Прошу простить, - извинился я, - сегодня Нина-ханум чувствует себя не совсем хорошо, и я должен вызвать врача.

- Передайте ей мои наилучшие пожелания, - сказал он. - Память о вашей дружбе навсегда останется в моем сердце. Будьте добры зайти завтра вечером. Мне хотелось бы обсудить с вами кое-какие вопросы.

ПИСЬМА КОНСУЛУ И В ПЕТЕРБУРГ

По приглашению Гаджи-Самед-хана, я ровно в десять часов отправился в парк Низамуддовле.

Несмотря на удушающий июльский зной губернатор забился в небольшую комнату. Войдя к нему, я вспомнил все прочитанное о Султане Абдул Гамиде.

Окна и двери были наглухо закрыты. На окнах были прочные ставни. На столе разложены револьверы, в углах стояли винтовки.