Висенна. Времена надежды - Михаил Бобров

Разве ж так рассказывают хорошую легенду? Да еще родовую? Да еще таким двум красавицам? Вечером, под вино хорошее, чтоб огонь камина бросал приятные отблески на развешанную по стене благородную боевую сталь, да на рубины или там сапфиры в ожерельях… А не наспех умывшись после бессонной тревожной ночи, в чужом доме!

Тигренок даже поморщился.

Впрочем, некоторые детали он бы девушкам все равно открывать не стал. Предок его, получив Камень на шею, сказал: «Утопиться маловат, а мстить как раз!» — и потратил всю оставшуюся жизнь на охоту. Выслеживал громадное зверье по всей северной и западной лесной окраине, пока его самого не поймали и не казнили Обрывом — парень не знал, что это означает, но хвастаться тут было нечем. Или то, например, что люди собрали великое войско, покуда Лес стоял на развалинах взятого Теуригена. Обложили все выходы из котловины; весну и лето морили зверей голодом — а те выкапывали из ледников тела бывших защитников города, и не показывали ни одного признака слабости… Наконец, людям надоело ждать неведомо чего, они вошли в долину и сразились; и щебенка на месте бывшего города склеилась от потоков крови. Звери дрались до последнего, пробились к знамени. Тогдашний Великий Князь сам отрубил лапу какому-то предателю рода людского, затесавшемуся среди медведей. А человек тот, не колеблясь ни мгновения, ткнул Князя обломком кости в горло, под шлем — так и нашли обоих, когда разгребали после битвы завалы трупов… Тигренок опять помотал головой: лезет же в голову всякая дрянь!

Стены здания содрогнулись. Сын тысячника и за ним девушки испуганно подпрыгнули на лавках. Тигренок живо взял себя в руки, выглянул на улицу: над южными воротами поднимался жирный черный дым. Потом долетел истошный рев, лязг и грохот. По улицам туда и сюда забегали вооруженные злые мужики. Прямо с неба упало бревно, пробило крышу соседнего дома и застряло стоймя. В коротком промежутке тишины люди услышали странный жутковатый шорох: ежи из десанта засыпали город метательными иглами, звездочками и прочими снарядами. На углу проулка свалился бегущий стражник, и Тигренок поспешно отпрянул от бойницы.

Еще некоторое время в окно доносились звуки боя. Потом кто-то отчаянно заколотил дверным молотком. Стражник открыл зарешеченное окошко:

— Кого несет нелегкая?

— Михал, воевода Великого Князя! Сын тысячника здесь?

Тигренок спустился к двери:

— Я здесь. Чего надо?

— Хватай девок и бежим. Город возьмут к полудню, не позже. На северную калитку побежим!

— Ах ты сука северная! — рявкнул стражник в самое ухо Тигренку, — Как посла обидел, разозлил их, да на город натравил, а нам теперь детей… Да имущество… Все дымом пойдет за твою гордость северянскую?! — открыл дверь и попытался ударить воеводу мечом. Тот умело отклонился и врезал стражнику кулаком в ухо, уложив его поперек порога.

— Можешь мне в рожу плюнуть, Тигрик. — воевода отхаркнул черную слюну, — Не то на саблях с тобой сойдусь, хоть конный, хоть пеший. Только потом! Щас девок хватай, вели своим остолопам щиты взять — я вижу, у вас у всех есть — и побежали. Живей! Князь прав был. Это они и есть!

— Кто «они»?

— Да потом же!

Тигренок обернулся: девушки уже стояли за спиной, а городская стража озлоблено переглядывалась с воеводскими четниками. Может, он бы и не решился. Но тут проулок опахнуло ветром, забило дыхание ядреным звериным запахом: прямо над головами прошел огромный, черный и страшный боевой грифон.

Боевые грифоны прекрасно умеют садиться на крыши.

Сначала выбирается подходящая: длинная, и чтобы поменьше печных труб. Затем грифон примеривается и начинает разгон. Точнее, ускоряющийся спуск по невидимой винтовой лестнице. Последний виток спирали делается как можно быстрее, потому что с земли по грифону в этот момент садят чем попало. Чьелано заходит вдоль конька, проскальзывает до первого свободного пятачка между трубами. Распахивает крылья во всю ширину, а лапами вцепляется в коньковый брус. На несколько ударов сердца все внимание зверя вжимается в подушечки лап: держит ли крыша? Но вот знакомое ощущение: опора плывет под когтями. Тогда небожитель резко складывает крылья, перенося вес — свой, десанта и груза — на коньковую балку. Крыша мгновенно схлопывается вдоль конька — в сторону движения грифона. Зверь давит на конек, а тот — на треугольники стропил. И стропила падают — балка на балку, треугольник на треугольник. Пока, наконец, не доходит до фронтона. Конечно, высокие щипцовые стены делают из камня. Но дом все же не крепостная башня. И потому мало какой фронтон может выдержать удар. Если же вспомнить, что посадку грифоны тщательно разучивают; если не забывать о тучах метательных снарядов, поджидающих самых нерасторопных — то выходит, что грифон не опускается на крышу вальяжно и плавно, а бьет в нее черной или золотой молнией.

И каменный фронтон тотчас выплескивается поперек улицы!

Словно вино из оловяной чарки, смятой в припадке ярости. Будто пиво из пробитой бочки. Точно вода сквозь дыру в плотине, за миг перед тем, как и самая плотина перестанет быть.

А вокруг и сверху летят черепичины, кувыркаются деревяшки с калабашками, корзины, пух, недосохшее на чердаке белье, черные от сажи кирпичи дымохода… Звуков нет: все покрывает рокот глиняной чешуи дома, бьющейся в осколки об уличную брусчатку.

Увидав такое, маленький отряд в ужасе присел за щиты. Воевода опомнился первым, и тотчас махнул рукой, указывая еще свободную улицу. Но было поздно. Съехав с крыш, не отряхиваясь, бросились к ним запыленные, перемазанные известковой крошкой и чердачной трухой, люди — больше восьмерки. Почему-то они не доставали оружия; и только Тигренок понял все сразу, побледнел и сдавил Камень, болтавшийся поверх брони.

Улочку обмахнул прохладный ветер; синее небо пропахали черные молнии — небесные звери заходили прямо на Ратушу. А ниже их трепались короткие зеленые знамена — Тигренок вспомнил, как хмурые солдаты лагерной охраны вставляют их в заспинные перевязи, и над жидкой цепочкой смертников летит хрип высокого полуседого начальника:

— …Тем прощенье! И слава вечная!

— Это приговоренные! — выкрикнул он с непонятным облегчением и потянул клинок: вот, наконец, и все!

Воеводские четники прыгнули вперед: трое разом. Смертники навалились на них страшным визжащим комком; свистнули сизые лезвия. Плеснуло красным; Ирка и Катя уткнули меловые лица прямо Тигренку в бока — чтобы не видеть. Потом комок распался. Из всех нападающих уцелело трое, они деловито разобрали сабли задавленных четников, привесили на руку тарчи. Воевода и Тигренок переглянулись: кабы не девушки! Самый смелый из трех — громадный лесовик — подошел уже близко; глубоко посаженные глаза смотрели повсюду и в никуда. Вдруг он отшатнулся и заорал что-то дикое, яростное — указывая на девчонок.