Казацкие байки - Игорь Срибный

 А князю подарок на стол рождественский - лось-то.

                           Эх, кой-как они вчетвером лося-то до куреня дотащили. Паром изошли все. Да около хаты Голопупенка и остановилися передохнуть. Бо уже никаких сил не было дальше тушу лосину-то переть.

                          - Эй, добри люди, - вдруг Голопупенко себя по макушке хлопаеть. – Да вот же папирец-то, охоту дозволяющий! Мне его тиун-то княжий ишо в прошлом годе дал! Мы же с им други великие! Хочь его самого поспрошайте, друга мово сердешнаго! Вишь ты, заложил за подклад шапки-то, да и позабыл про это! И бумажку сокольничему протягивает.

                         Прочитал сокольничий дозвол-то княжий на охоту, так лицо у его сделалося, ровно буряк лиловое. Едва кондратий его не хватил от злости-то!

                         - А, штоб тебя! - проскрипел горлом простуженным да пересохшим. – Пошли отседова! – рукою егерям махнул…

                         Вот так, панове, Голопупенко лося-то до куреня и доставил. А как разделили того лося промеж семьями казацкими, так кажинной семье по десять фунтов лосятины-то и досталося. А Голопупенке, как охотнику удачливому, цельну задню ногу-то и определили…

                         Ну, а хохоту да надсмешков над сокольничим княжим с егерями, которые лося-то до самой хаты Голопупенковой дотащили, так до самого Рождества хватило…

Как Голопупенко тиуна княжеского гавкать научил

                    Э-э, добрые паны, да кто ж в Сичи не слыхал о казаке Голопупенко, да об его проделках! Да, мабуть, и не только в Сичи... О казаке Голопупенко рассказывают даже в Пологах, а может, ещё подальше — да, хоть бы и в самом Киеве!

                   За что ж такая слава казаку, спросите? Ведь Голопупенко тот ни богат был, ни знатен. Всего-то и было у его имущества, что весёлая шутка да едкое словцо. Весёлые шутки он раздаривал казакам да беднякам каким, чтобы им полегче жилося. Ну, а острые словечки да едкие насмешки приберегал на другой случай.

                    Вот однажды шёл Голопупенко мимо княжеского поля.

                   Смотрит — десять служек княжьих надрываются вокруг огромного камня. Пыхтят, а сдвинуть не могут.

                  Чуть в стороне стоит толстый тиун, управитель княжий, в тёмно-красном кунтуше из тонкой шерсти. Стоит себе, да знай, покрикиваеть на служек:

                 — Шевелитесь, лентяи! Вправо берите! Влево толкайте!

                  Служки те уже еле на ногах держатся, а камень — ни туды, ни сюды.

                  Тут Голопупенко и подумал: «Э, да тута, бачу — у толстого тиуна для меня хорошая еда приготовлена! Вовремя я поспел».

                  Подошёл он к тиуну и спрашивает:

                  — Куды ж этот камень собрался переезжать? Неужто у князя камней мало, что энтот на новое место назначили?

                  Тута тиун на себя важный вид напустил, губу оттопырил и ответствует:

                  — Ума в тебе не больше, чем в этом камне. Не видишь разве, что глыба лежит на ячменном поле? Вот я и велел унести её подальше. И, подумай, до чего измучился— битый час ужо здеся простоял, взмок увесь от напруги, а эти бездельники и на муравьиный шаг камень не сдвинули.

                  — А я бы этот камешек один на спине унёс, - молвит Голопупенко

                  — Так унеси!— тиун говорит.

                  — Э, нет! — ответил Голопупенко. — Сперва схожу додому, да пообедаю. Я завсегда стараюся перед работой поесть, а то после работы брюхо такой платы требует, что моему карману расплатиться не под силу.

                  «Нельзя же казака отпускать, — подумал тиун. —Уйдёть — не вернётся».

                   — Зачем тебе домой ходить? – говорит. - У нас  на кухне столько еды - и на тебя хватит.

                    А только Голопупенку и не пришлося долго уговаривать.

                    Привёл его тиун на княжеску кухню, где стояли медные котлы с кипящей водой, и усадил рядом с собой на скамейку. Да и приказал служкам приготовить угощение. Один служка отломил большой кусок кулебяки с капустою, другой тем временем кинул в котел пшено промытое, да туда же - соль и масло. Забулькало в котле, да так смачно от его запахло, что у Голопупенки слюнки потекли. А третий служка принёс шкварки, с цибулею на сковородке поджаренные, да и закинул тож в котел. Матинко ридна! У Голопупенки, до того уж как два дни маковой росинки во рту не державшего, едва обморок не приключился от того запаха, что с котла вышел… Зачерпнул тута служка с котла кулешу да и подал с поклоном тиуну и его гостю.

                   Тут, конешное дело,  Голопупенко достал свою ложку из-за голенища чобота, да и принялся за еду. Ох, и знатно же ел Голопупенко! За вчерашний день ел, ибо вчера не довелося пообедать. За сегодняшний ел — это уж как полагается. И за завтрашний день поел — на всяк случай.

                   А пообедамши, отправилися оба на поле. Голопупенко подошёл к камню и говорит тиуну:

                   — Ну-ка, взвали ты мне его на спину - мне самому не с руки.

                   Тиун попробовал приподнять камень, да куды там — камень раз в пять больше его самого. А Голопупенко покрикивает:

                   — Пошевеливайся! Вправо бери! Влево толкай!

                   Весь взопрел тиун с натуги, да только камень ни с места.

                   — Эх, ты, слабосильный! — говорит Голопупенко. — И ведь прошу тебя об сущем пустяке — всего только взвалить камень мне на спину. А уж унести его с поля — моя забота. Ну, раз не можешь, что ж - ничего не поделаешь. Сам виноват.

                  С этими словами Голопупенко и ушёл. Узнали о его проделке в Сичи, и в соседних маетках княжьих узнали. Целую неделю все смеялися. Все, кроме тиуна.

                  — Шелудивая собака! Сын паршивой собаки! — кричал он, смекнув, как провёл его Голопупенко.

                 — Ах, вот как! — сказал Голопупенко, прослышав об этом. — Собаку по лаю узнают. А только я пока ещё не лаял, а вот толстяк-тиун у меня залает.

                  И Голопупенко зашагал в усадьбу княжеску.

                  Едва тиун завидел его, как уже весь покраснел от злости. Такого ж колеру стал, как и его кунтуш. Но Голопупенко протянул вперёд обе руки в знак приветствия и заговорил:

                  — Мудрый сперва выслушает, потом решит. Глупый сначала исделает, потом начнёт раздумывать. А ты, тиун, по всей округе запорожской прославился мудростью.

                   Тута возгордился тиун, нос к небу задрал, складки кунтуша на толстом брюхе расправил, да и кивает милостиво головой, говори, мол.

                   А Голопупенко продолжал:

                   — Не даёт мне покоя, пан тиун, что угощение я у тебя съел, а отработать — не отработал. Есть у меня знатный подарок для тебя. Молви одно слово — мигом доставлю.

                   — А какой подарок?— спросил тиун, который больше всего на свете любил получать подарки на дармовщину-то.

                   — Собака, — ответствует Голопупенко. — Да какая собака! Можешь всех своих  стражников послать княжески поля пахать, потому как она одна всех их заменит. Как почует чужого, так и загавчит: ку-ку, ку-ку.

                    — Эх, ты, поросячий хвост! — говорит тиун. — Какая же собака лает: ку-ку, ку-ку! Хорошая собака лает: гав, гав, гав-гав!

                   — Что ж,— воскликнул Голопупенко,— придётся пойти спросить у людей, кто правильней гавчит — я или ты. А уж кто правильно гавчит, тот и есть собака.

                   Спохватился тут тиун, да поздно. Уж весь княжий двор от смеху животы надрывает…

                   С тех пор он даже имени Голопупенки боялся… 

Твой крест

                        Одному казаку жилося очень тяжело. И пошёл он однажды к Господу, рассказал о своих несчастьях, да и спрашивает:

                        — А не позволишь ли ты мне, Господи,  выбрать себе иной крест?

                        Посмотрел Бог на казака с улыбкой благожелательною, завёл его в хранилище, где были кресты, и говорит:

                        — Что ж. Выбирай.

                        Зашёл казак в хранилище, посмотрел и удивился немало: «Каких только здеся нет крестов — и маленькие, и большие, и средние, и тяжёлые, и лёгкие. А вот, гляди, из злата с каменьями самоцветными, а этот вот - из дощечки кипарисовой»... Долго ходил казак по хранилищу, выискивая самый малый и лёгкий крест, и, наконец, нашёл - маленький-маленький, лёгонький-лёгонький крестик, подошёл к Богу и говорит:

                         — Господи, можно мне взять этот?