Казацкие байки - Игорь Срибный

                          В третий раз прозвучал тазик звоном своим тягучим, и снова вопрошает хан:

                          - Ну, теперя вам третий вопрос. Что будет делать кажный из вас, коли зять поколотит дочь вашу, и та в слезах прибежит к отцу?

                          Задумался Насреддин – Ходжа и молвит:

                          - Я, пожалуй, пойду да отлуплю зятя, чтоб руки на мою дочь не поднимал боле!

                          Хан внимательно на Голопупенку смотрит.

                          - Я, пожалуй, поколочу в ответ дочь свою, - говорит.

                          - Да как же это? – у Саипки дажить челюсть отвисла от изумления, а Ходжа довольный уж и руки потираеть.

                          - Да так вот, - говорит Голопупенко. – Я дочке скажу, вишь ты, зять-то мой поколотил мою дочь. Ну, а я вот на его жене отыгрался… Так, мол, и передай ему…

                           Не удержался тута хан, в ладошки свои пухлы захлопал, бороденкой затряс в хохоте неудержном, да и двумя руками на Голопупенку указываеть – выиграл, мол, спор.

                           Ну, а казаки, те уж покатом лежали – как же, одержал верх Голопупенко над мудрецом восточным. Да и кличють Ходжу отпраздновать сию викторию в шинке греческом, где вино подавали.

                            Да так отпраздновали, что Ходжа говорит Голопупенке:

                             - А вот, гляди, казак, ты-то уже пьяный, а у мине, мол, ни в одном глазу. Вот видишь кошку, что в шинок заходить? Так вот – у ей почему-то четыре глаза и два хвоста… Видишь ты это?

                             Захохотал тут Голопупенко:

                             - И что ж ты мне рассказываешь, Насреддин, что я пьян? Вот ты, мудрец, точно пьян! Не видишь даже, что кошка в шинок не входить, а выходить из него!...

                             На том и рассталися великий мудрец восточный Насреддин – Ходжа да казак Голопупенко… А гиштория та, паны добрые, доселе по запорогам живеть…  

Как Голопупенко спор разрешил...

                      А было то, добродии, так…

                      Одного разу собралися казаки в садочке около хаты Миколы Шпака повечерять. Кто хлебну краюху прихватил с собою, кто пяток огиркив малосоленых, кто пару цибулин, кто шматок сала из необъятных штанов выудил. Ну, а Микола, втихаря от бабы своей, из погреба штоф горилки прихватил.

                      Как водится, выпили за Сичь, за атамана кошевого выпили, братов, кто в боях несчисленных голову сложил, помянули. Ну, а дальше пили уже за все, что глаз бачил, да ухо слышало…

                      И, как положено, по казацкому звычаю, дедами запорожскими заведенному, что  пошли дале в дело побасенки казацки. А тема возникла, панове, такая, что поведать надобно было о выдающихся размерах существа там какого, либо растения, а хоть бы и фортеции какой, что видали казаки в походах.

                      Вот Самойленко и молвит:

                  — Однажды, шановнии, прогуливался я по берегу речки Дунай. Вдруг вижу, мать честна! — огромный буйвол, величиной с гору, стоит на одном берегу реки, а сам вытянул шею, достал до другого берега и, представьте панове, враз слизнул языком полосу ячменя с барского поля!

                  Тута Котенко заулыбался и говорит:

                  — Ну, это что, браты! Вот я видывал такой камыш, не то на Буге, не то на Днистру, что просто чудеса, да и только. Ствол у его длинный был, как горы Карпатския...

                 На что Самойленко с усмешкой ехидною заметил:

                — А что, кум Котенко, по толщине отот камыш, мабуть, с твою хату был?

                — Вот именно,— невозмутимо ответствовал Котенко.— А иначе из чего прикажете, кум, исделать веревку, чтобы продеть тому буйволу в ноздри, как не с того камыша?!

                Тут уж не выдержал Перебейнос да и  вмешался в разговор:

                — И вам, добродии, эдакие пустяки кажутся чудесами? Вот я, скажу вам, видел как-то раз столь высокое дерево, что макушкой в небо упирается, а ствол его так был огромен, что за месяц не обойдешь.

                — Быть того не может! — разом заговорили казаки.

                — Не верите? — обиделся Перебейнос.— Тогда скажите, к какому же столбу привязывать вашего буйвола, шановнии?

                 Тута уж дед Чернега вмешался:

                 — Вы все, панове, говорите чистейшую правду... Бросьте ссориться. Но скажу вам честно, это еще не чудеса. Вот я видел огромнейший барабан казацкий! Такой барабан, от грохота которого сотрясалися целые страны!

                 Удивилися казаки и давай приставать к деду Чернеге с расспросами:

                — Какой же величины, диду, отот барабан, коль его грохот сотрясает целые страны?

               — Посудите сами, шановнии: чтобы обтянуть тот барабан, едва хватило шкуры того самого буйвола с реки Дуная, а корпус его исделан из дерева, которое макушкой небо достаеть, ну, а камыш, ствол которого длиною с Карпаты, пошел на обруч…

              Поняли туточки казаки, что Чернега умнее их оказался, но только и признаваться в этом не спешат…

              — А скажите, диду,— ехидно вопрошают,— на что же, скажем, вешают ваш барабан, коли сбираются в его ударить?

              — А вот про то ваш покорный слуга Голопупенко знает, позвольте мне вам ответить, шановнии.

              Обернули казаки головы, глядь, около тына Голопупенко стоить. Да так уважно слушаеть их разговор…  Казаки милостиво в знак согласия головами закивали. А Голопупенко молвит:

              — Барабан тот, паны добрые, висить на мосту, по которому я часто с отцом своим покойным хаживал. Как-то раз остановилися мы, глянули с моста вниз, а мост столь высокий, что тот буйвол, про которого вы изволили рассказывать, показался нам совсем крошечным, не более блохи. Ствол камыша, равный горам Карпатским, был не длиннее волоска, а дерево, макушка которого в небо упиралася, казалось, панове, не выше гриба. Тут отец мой загляделся, голова у его закружилася, да и полетел он вниз. Три года оплакивал я отца. Когда же снял траур, пошел опять на тот мост, помянуть батька, смотрю — а он, бедолаха, все еще вниз летит.

               Услыхали это казаки, аж рты поразевали, языками ворочають, а сказать ничего не могут… 

Как Голопупенко лося из лесу тащил...

               Одного разу, панове, пошел Голопупенко в лес - зайца там какого заполевать[7], бо в хате уже ничего съестного не оставалося.

                    Зарядил рушницу, пороху да свинца в карманы засыпал, да и отправился на охоту.

                    Долго ли, коротко ли ходил – а нет дичины. Тут уже и смеркаться стало. Что ж делать казаку?  Надо до хаты возвертаться. А только слышит вдруг – кто-то скрозь кусты продирается терновы. Да так ломится, что только треск стоит.

                     «Ну, - думает Голопупенко, - мабуть медведь. Бо кто ж еще сможет такой шум учинить?» Быстро вытряхнул он из ствола рушницы дробленый свинец, что на зайца был им приготовлен, и, ну, швыдче в ствол пулю забивать! Только забил, да шомполом прибил заряд, как, глядь, выбредает из кустов лось… Да такой здоровенный, что рогами снег с верхушек сосенок сбиваеть…

                      «Э-э, - обрадовался казак, - да тута мясца, почитай, на увесь курень хватить». И приготовился стрелять. Да только не подумал казак, как он сможет всю энтую тушу, пудов эдак на пару десятков, из лесу в курень-то доставить… «Да ништо, - решил, - ужо доставлю как-нибудь». Подождал – подождал как лось на поляну чисту выйдеть, да и пальнул пулею. Враз лось свалился, как подкошенный, бо казак прямо в лоба ему зацелил-то. Только-только Голопупенко к добыче своей шагнул, а уж из лесу выходять сокольничий княжий, да с ним два егеря.

                          - А што, казак, - сокольничий молвит, - А имеется ли у тебя, скажем, папирец, охоту в княжеском лесу дозволяющий? Мы ж, - говорит, - по твоим следам от самого куреня твово идем, чтоб тебя на горячем-то  впоймать.

                          Лап-лап казак по карманам и штанов своих широченных, на какие двенадцать аршин сукна ушло,  и кожушок свой задрипанный облапил, и дажить в шапку казацку заглянул на всяк случай.

                           - А нетути, - ответствует Голопупенко, - при себе папирца-то. Забув, мабуть, в хате. Бо шибко быстро сбирался, - говорит.

                           - Што  жа, - говорит сокольничий, - ведем тогда мы тебя с добычею твоею к князю. А уж как он решит с тобою поступить, то одному ему ведомо. А только мыслю я так, што за лося-то из лесу княжьего получишь ты батогов. Эдак с полсотни…