Пробуждение стихий - Бобби Виркмаа

безумия спокойной неподвижностью, будто видел этот срыв уже не раз. Будто знает, как глубоко он уходит.

— В тебе есть больше, чем тебе позволяли видеть, — тихо говорит он.

— Это бред. Как такое вообще возможно? — из меня вырывается смех, резкий, почти рваный.

Он наклоняется вперёд, голос всё так же спокоен, но под ним теперь слышится железо:

— Я понимаю твой шок. Но мне нужно, чтобы ты слушала. Потому что, веришь ты или нет — это происходит. И если хочешь выжить в том, что будет дальше, тебе придётся понять, кто и что ты такое.

— Этого не может быть… — пол будто уходит из-под ног. Стены сужаются. Пульс грохочет в ушах.

— Боюсь, что это так, — говорит Вален, неподвижный, словно камень.

Я резко поднимаюсь, одеяло соскальзывает. Ноги дрожат, едва держат меня, но мне всё равно. Мысль ударяет, как кулак, выбивая дыхание из лёгких. Желудок сжимается. Грудь сковывает льдом.

— Если это правда… — голос ломается. — Значит, мои родители умерли из-за меня.

— Амара… — Вален выдыхает, но выражение лица не меняется. Не смягчается.

— Нет!

Слово хлещет, как кнут. Кулаки сжимаются у меня по бокам.

— Если они искали меня… Значит… Пришли! В! Мою! Деревню! Из-за! Меня! Это значит…

Мысль ударяет слишком сильно. Голос оседает, ломается.

— Это значит, что мои родители… все… погибли, потому что я была там.

Комната сжимается вокруг. Стены слишком близко. Воздуха слишком мало. Дыхание становится резким, прерывистым, края зрения размываются, паника накрывает — яростная, стремительная, тянет на дно.

Нет.

Нет, нет, нет. Только не это.

И тут его рука ложится мне на плечо.

Устойчивая. Надёжная. Не горячая, не холодная. Просто… тёплая. Тихое тепло. Такое, что растекается по груди, как дыхание, медленно и ритмично. Не огонь, не сила стихий, а что-то мягче. Сосредотачивающее.

— Дыши, Амара, — говорит он низко, ровно. — Сосредоточься на мне. Почувствуй землю под собой. Ты здесь. Ты в безопасности.

Тепло проникает глубже, в конечности, в те места, о которых я и не знала, что они сжаты. Сердце замедляется. Рёв в ушах начинает стихать. Тело реагирует раньше мыслей, будто знает то, чего я ещё не поняла.

Шторм внутри меня начинает утихать.

Я моргаю, грудь всё ещё тяжёлая, но острый край паники притупился. Мир кажется чуть менее перекошенным. И вдруг я снова осознаю его. Его руку на своём плече. И эту странную, успокаивающую энергию, проходящую сквозь меня.

— Что… что ты сейчас сделал? — смотрю я на него, растерянно.

Вален внимательно следит за мной, рука всё так же твёрдо лежит на плече, но без давления.

— Помог тебе заземлиться, — просто говорит он.

— Это не ответ, — качаю головой, и горький смешок срывается с губ.

Слова звучат резче, чем я хотела, но я не извиняюсь. Кожа словно гудит. Грудь будто распахнута настежь — уязвимая, обнажённая до боли. Чувствую, словно стою на обрыве, перед правдой, о которой не просила.

И не знаю, приведёт ли шаг вперёд к падению или к полёту.

Я отстраняюсь, вырываясь из его прикосновения. Но тепло остаётся, словно тлеющий уголь под кожей. Не понимаю, что он сделал и как, но странное спокойствие, оставшееся после этого, скручивает живот.

Вален выдыхает, немного отстраняясь.

— Это называется Маренай, — говорит он. — Древняя техника. Из клана Воды. Это не магия в привычном смысле. Скорее способ уравновесить энергию. Не дать разуму расколоться, когда всего слишком много и слишком быстро.

— Хочешь сказать, я была на грани срыва? — я сглатываю. Пульс до сих пор сбивчив.

Он чуть склоняет голову, в его движении улавливается продуманность.

— Ты распадалась, — отвечает он. — Паническая реакция. Способ разума защитить себя от правды, к которой ещё не готова.

Потом тише и резче добавляет:

— И, Амара… у тебя нет роскоши позволить себе развалиться.

Из меня вырывается смех, рваный, ломкий:

— Роскоши? — руки дрожат, и я даже не пытаюсь это скрыть. — Думаешь, я хочу этого? Сидеть здесь, пока ты сыплешь загадками, как мудрец с манией бога? — горе вспыхивает горячо под рёбрами. — Я не просила об этом. Не просила ни о чём из этого! — голос ломается. — Я просто хочу домой.

Слеза скатывается по щеке. Я чувствую, как она падает. Ненавижу, что он, абсолютный незнакомец, видит это. Я сажусь, натягивая одеяло.

Но Вален не отводит взгляда. Не спешит утешать. Лишь кивает, один раз.

— Нет. Не просила, — потом встречает мой взгляд прямо, безжалостно: — Но они охотятся за тобой, Амара. И тебе нужно понять почему.

Челюсть напрягается. Пальцы сжимаются в кулаки под одеялом. Ярость возвращается, острая и чистая.

— Тогда скажи мне, — слова трещат, как молния. — Перестань ходить вокруг да около. Перестань танцевать вокруг этой темы и просто скажи.

Вален замирает на один вдох, потом на другой. Затем кивает.

— Что ж, — голос становится ниже, тяжёлый, как приговор. — Ты не та, кем тебя считали, — пауза. — Ты не просто из Клана Земли.

Он даёт словам осесть. Позволяет им ранить.

— Ты — нечто… более древнее. Более редкое.

— Ты даже не знаешь меня, — холод пробегает по позвоночнику.

— Нет, — спокойно признаёт он. — Но я знаю Пророчество.

— Какое пророчество? — мир наклоняется. Я замираю.

Он не делает паузы. Не моргает. Слова льются, словно заклинание — размеренные, выверенные:

— В древнейших записях сказано о времени, когда Теневые Силы выйдут из-под контроля. Когда тьма начнёт распространяться быстрее, чем свет сможет удержать её. О времени, когда защитные чары падут… и само царство начнёт рушиться, — его взгляд становится острее, прожигая меня. — И там говорится об одной, кто восстанет, чтобы встретить эту тьму. О той, кто сможет переломить исход.

— Нет, — качаю головой, дыхание застревает где-то в горле.

Это звучит как молитва. Или как мольба.

Но Вален не останавливается:

— В текстах её имя не названо, — продолжает он. — Не прямо. Духорождённую никогда не упоминают по имени. Возможно, намеренно. Возможно, чтобы защитить её, — его голос становится тише, торжественнее. — Но говорится, что она овладеет тем, что было утрачено. Что только она одна сможет противостоять тьме.

— Это ничего не значит, — выдавливаю я дрожащий и пустой смешок.

— Для тебя? Пока да, — голос Валена остаётся спокойным, но под ним что-то вибрирует, глухое, напряжённое, от чего кожа покрывается мурашками. — Но для Шэйдхарт это значит всё.

— Ты ошибаешься, — я сжимаю одеяло крепче, костяшки пальцев белеют.

— Лучше бы так, — Вален чуть подаётся вперёд, лицо его остаётся непроницаемым. — Но Шэйдхарт уверена, что пророчество истинно. И также уверена, что речь в нём о тебе.

По коже бегут мурашки.

— Это не… — я обрываю себя. Не могу даже договорить.

— Разве нет? — тихо произносит