Пробуждение стихий - Бобби Виркмаа

он. — Они пришли за тобой, Амара. Не за деревней. Теневые Силы уничтожают всё на своём пути. Эта атака не была случайной.

— Это просто… — напрягаюсь я.

— Совпадение? — его голос спокоен, но в нём нет мягкости, только точность. — Ты сама в это не веришь.

Грудь сжимается. Пульс грохочет. Мысли разбегаются, тщетно пытаясь зацепиться хоть за что-то.

— Тогда кем они меня считают? — шепчу я.

— Угрозой, — взгляд Валена темнеет.

Слово бьёт прямо в грудь. Я вздрагиваю. Смотрю на него, отказываясь принимать сказанное.

— Нет, это невозможно. Я — никто!

Но Вален не отступает. Его голос становится ниже, каждое слово — как лезвие:

— Пророчество говорит не только о противостоянии Теневым Силам, Амара. Оно говорит о возмездии.

Я неловко двигаюсь на кровати, по коже бегут мурашки.

— Духорождённая — не просто воин и не просто спаситель, — продолжает он. — Она — ось, на которой повернётся судьба всего царства.

— Что это значит? — дыхание перехватывает.

— Это значит, что ты предназначена не только для битвы, — говорит Вален, голос низкий и ясный. — Пророчество не говорит, спасёшь ты мир или погубишь его. Только то, что именно ты решишь его судьбу.

— Это невозможно. Я не… не могу… — качаю я головой.

— Тебе не обязательно в это верить, — перебивает Вален. — Теневые Силы уже верят. Поэтому они пришли за тобой. Поэтому они не остановятся.

Грудь сжимается. Острая боль распускается под грудиной.

— Ты хочешь сказать… они боятся меня?

— Они боятся того, кем ты можешь стать.

Вален держит мой взгляд твёрдо, неотрывно, словно наблюдает, как мой страх обретает форму.

— Пророчество говорит об испытаниях, — произносит он. — О пути, выкованном в огне, тени и жертве. Тебя будут испытывать. Сломают. Перекуют заново, — пауза. — И в конце… ты либо восстанешь…

Тишина после его слов звенит, оглушающая.

— …либо падёшь.

Холод пробегает по телу.

— А если я паду? — шепчу я.

Лицо Валена каменеет.

— Тогда тьме не придётся уничтожать тебя. Она просто заберёт тебя себе. Пророчество не говорит, как ты победишь. Лишь то, что ты должна.

— Нет. Нет, это… этого не может быть, — качаю головой, отодвигаясь от него, вжимаясь в подушки, будто расстояние способно стереть его слова.

Но Вален подаётся вперёд, голос становится жёстким:

— В древних текстах всё сказано прямо. Об огне. О тени. О жертве. Духорождённая не просто воин. Она — катализатор. Мир в нынешнем виде не сможет пережить грядущую тьму. Ты либо положишь этой тьме конец, либо станешь её частью.

Я обхватываю себя руками, будто могу удержать то, что трескается внутри. Руки дрожат. Кожа холодная.

— Нет, — шепчу я. — Хватит…

Но он произносит это:

— Ты — Духорождённая, Амара.

Вдох.

— Я в этом уверен.

Пульс грохочет в ушах. Руки сжимаются в одеяле, костяшки белеют. Меня трясёт, что не могу не остановиться. Всё, что я знала — деревня, родители, грядки и заборы, утренний гул работы — рушится под тяжестью его слов.

И я не могу удержать обломки.

— Я — земледелец, — шепчу, будто это может всё отменить. — Сажаю семена. Чиню заборы. Встаю до рассвета и ношу воду из колодца. Я… я не воюю. Не командую. Не разрушаю.

Я вжимаюсь глубже в изголовье, сердце грохочет о рёбра. Будто если прижмусь сильнее, то исчезну. Будто если спрячусь глубже, то всё это меня не найдёт.

— Ты ошибаешься, — шепчу я. — Мне всё равно, что там написано в каких-то пыльных свитках. Я не особенная. Я не могу быть ею.

Последние слова срываются на всхлип.

— Я не хочу быть ею.

Вален не вздрагивает. Смотрит на меня с тем спокойствием, которое бывает у тех, кто уже стоял посреди бури.

— Я думаю иначе, — тихо говорит он. — И они тоже.

Мне не нужно спрашивать, кто такие «они». Я уже знаю. Теневые Силы. Те, кто разрушили мой дом. Те, кто убили всех, кого я любила. Те, кто теперь охотятся за мной.

Вален не давит дальше. Вместо этого он медленно выдыхает, голос остаётся спокойным, но в нём звучит решимость:

— Отрицай сколько хочешь, Амара. Это не изменит правды. Единственный вопрос, который остаётся, — побежишь ли ты от неё… или встретишься лицом к лицу?

Я поднимаю руки к вискам, сильно прижимая, будто могу удержать мысли на месте. Но они не успокаиваются. Они кружат дико, отчаянно, шумно.

Если я приму это, значит, всё, что я знала, — ложь. Но если отвергну… Разве опасность исчезнет?

Прежде чем успеваю ответить, тишину пронзает стук в дверь. Следом голос, мне незнакомый, колеблющийся, но ясный:

— Амара?

Вален поднимается. Движение тихое, но полное цели. Он молчит. Просто смотрит на меня.

Затем, кивая, коротко, но с тяжестью, куда большей, чем сами слова, он говорит:

— Отдохни. Тебе это понадобится.

Он пересекает комнату, и солнечный луч, пробившийся сквозь высокие окна, тянет его тень длинной полосой по полу.

Дверь скрипит, открываясь. Входит высокая фигура в чёрной коже — безошибочный облик воина. В руках поднос с едой и чаем, но взгляд мгновенно скользит между Валеном и мной, оценивая напряжение в комнате с холодной точностью.

Не говоря ни слова, он пересекает комнату и ставит поднос на стол. Движения точные, неторопливые, словно каждое из них он отрабатывал сотни раз.

— Лира попросила принести это, — наконец произносит он, голос ровный, низкий.

За Валеном дверь мягко закрывается. И остаёмся только мы. Я и незнакомец.

Но меня здесь нет. Не полностью. Вес слов Валена до сих пор давит на грудь, словно клетка. Я чувствую каждый слог — тяжёлый, невозможный.

Духорождённая.

Всё измениться.

Принять или пасть.

Я провожу пальцами по волосам, дыхание сбивается. Не знаю, верю ли я Валену. И, если честно, не хочу верить.

Незнакомец медлит. Потом прочищает горло.

— Тебе стоит поесть.

Спокойствие в его голосе звучит как приказ, тихий, но неоспоримый.

Я едва осознаю его слова. Еда, чай, даже его присутствие — всё кажется далёким, приглушённым под бурей, что творится у меня в голове. Пальцы сжимаются на одеяле, словно если удержусь за что-то материальное, то не рассыплюсь окончательно.

Я хочу сказать ему: «Уходи. Забери поднос и исчезни». Но слова не идут.

Вместо этого смотрю на чашку чая, её поверхность всё ещё колышется после того, как он поставил её. Часть меня хочет нырнуть в эту крошечную чашку и исчезнуть. Мой мир вывернут наизнанку, разбит до неузнаваемости, а он здесь — спокойный, устойчивый, невозмутимый. Словно всё вокруг не рушится.

Наконец я нахожу силы заговорить, хоть голос едва слышен:

— Кто ты?

Незнакомец выдыхает, словно всё это время ждал этого вопроса.

— Тэйн Каэлум, — говорит он. —