Безмолвные клятвы (ЛП) - Аймэ Уильямс

его прикосновению, тело предаёт меня, как оно делало с того первого момента в его кабинете. Он пахнет виски, опасностью и чем-то уникально мужским, отчего кружится голова.

— Расскажи мне о нём? — шепчу я, отчаянно пытаясь унять это влечение, прежде чем совершу какую-нибудь глупость, например, проведу пальцами по щетине. — Об отце. Не... не мафиозном доне, которого все боялись. Расскажи мне об отце, твоём друге.

Что-то мягкое появляется на лице Маттео, превращая его черты из опасных в неотразимые. Он поднимается с корточек, чтобы сесть рядом на кровать, достаточно близко, чтобы бедро коснулось моего через полотенце. Контакт заставляет электрический заряд пробежать по коже.

— Он был лучшим человеком из всех, кого я знал, — говорит Маттео, его голос тёплый от воспоминаний. — И худшим игроком в покер. — Его смешок отдаётся во мне, вызывая волнение в животе. — Он рассказывал одни и те же ужасные шутки на каждом семейном ужине, и твоя мать притворялась смущённой, но каждый раз смеялась.

— Я помню эти ужины, — Я притягиваю колени к груди, осторожничая с полотенцем, и тут же ловлю, как взгляд Маттео скользит по моим голым ногам. Капельки воды стекают по икрам, и, клянусь, я слышу, как он задерживает дыхание. — До того, как... до того, как всё усложнилось.

— Ты всегда была в краске, даже тогда, — Его палец проводит по старому пятну краски на моей руке, и кожа покрывается мурашками. Прикосновение невинно, но оно ощущается интимным, отчего жар скапливается низко в животе. — Джо говорил, что это у тебя от его матери — она тоже была художницей.

— Я этого не знала. — Откровение удивляет меня, на мгновение отвлекая от огня, который его прикосновение разжигает на коже. Бабушка умерла до моего рождения, и отец редко о ней говорил.

— Ты много чего не знаешь о своей семье. Об этом мире, — Его рука замирает на моей руке, но я чувствую каждый палец, как клеймо на коже. — Вещи, которым мне придётся тебя научить.

Эти слова вызывают прилив жара. То, как он это произносит — мрачно и многообещающе, — заставляет фантазию разыграться. Чему ещё могли бы научить эти руки? Каково будет его щетина на шее, на груди, на...

Нет. Реальность обрушивается, как ведро ледяной воды. Завтра я похороню отца. Послезавтра выйду замуж за этого мужчину — этого опасного, соблазнительного мужчину, который заполняет всё пространство грубой силой и едва сдерживаемой угрозой.

— Мне нужно одеться, — резко говорю я, вставая. Но нога цепляется за сумку с покупками и я спотыкаюсь.

Маттео ловит меня, прежде чем я успеваю упасть, ладонью накрывая голую спину, где соскользнуло полотенце. Его ладонь горячая на влажной коже, и мне приходится сдерживать вздох. Мы снова слишком близко, моё почти обнажённое тело прижато к нему. Одеколон окружает меня: специи, сандал и опасность, отчего кружится голова. Я чувствую каждую твёрдую мышцу его груди под ладонями, где я упёрлась, чтобы удержаться.

— Осторожнее, piccola, — бормочет он, и итальянское ласковое слово, произнесённое этим грубым голосом, посылает дрожь по спине. Его большой палец выводит маленькие круги на спине, каждое движение затрудняет дыхание.

— Я не маленькая, — слабо протестую я, но, кажется, не могу заставить себя отстраниться. Моё тело — предатель, хочет выгнуться навстречу его прикосновению, словно кошка.

— Нет, — соглашается он, голос низкий и грубый, другая рука поднимается, чтобы обхватить щеку. Его большой палец касается нижней губы, и, клянусь, я чувствую там свой пульс. — Не маленькая.

На мгновение думаю, что он может поцеловать меня. Часть меня — безрассудная, голодная часть — хочет, чтобы он это сделал. Я хочу знать, так ли его рот груб, как и всё остальное, целует ли он с той же контролируемой жестокостью, которая исходит от каждого его движения. Будет ли он нежен, обращаясь со мной, как с драгоценностью? Или поглотит, помечая меня как свою, во всех смыслах?

Мои губы невольно приоткрываются, и я слышу, как он резко вдыхает. Его глаза темнеют до сумрака, и рука на спине прижимает ближе. Всего несколько сантиметров, и я могла бы узнать, каков его рот на вкус, какова будет щетина на коже…

Вместо этого он отступает, устанавливая безопасное расстояние между нами. Потеря его тепла охлаждает меня, но кожа всё ещё горит там, где были его руки. Я наблюдаю, как он изо всех сил пытается восстановить контроль, очарованная дёргающимся мускулом на челюсти, тем, как сжаты его руки по бокам.

— Одевайся, — говорит он, голос снова контролируемый, но грубее обычного. — Завтра рано вставать. — Он поворачивается к ванной, снимая галстук. Простое движение не должно быть таким, чёрт возьми, эротичным, но что-то в этой небрежной демонстрации мужественности заставляет тепло скапливаться низко в животе.

— И Белла? — Он оглядывается, и взгляд его глаз едва не останавливает моё сердце. Голод и желание борются с чем-то более мягким, более опасным. — Изумрудная сорочка. Надень её.

Он исчезает в ванной, прежде чем я успеваю ответить, оставляя меня дрожащей посреди нашей спальни. Включается душ, и непрошеные образы наводняют моё сознание: вода стекает по его мускулистой спине, эти сильные руки скользят по влажной коже...

Дрожащими пальцами роюсь в пакете La Perla, пока не нахожу её: изумрудная шёлковая ночная сорочка, которая достанет до середины бедра. Материал невероятно тонкий, почти прозрачный, с нежными кружевными вставками по бокам и вырезом, который опускается неприлично низко. Это вещь, созданная, чтобы соблазнять, подчиняться, отдаваться.

Того же цвета, что и кольцо, с которым я видела, как он нервничал ранее. Кольцо, принадлежавшее его покойной жене.

Я опускаюсь обратно на кровать, окружённая дорогой одеждой, купленной взамен всего, что я потеряла. Звук душа, кажется, отдаётся эхом в ушах, вместе с призраком его прикосновения на коже. Завтра я похороню отца. Послезавтра выйду замуж за мужчину, который заставляет меня чувствовать то, чего не должна: желание, страх и отчаянный голод, который я не хочу замечать.

А сегодня ночью... сегодня ночью я должна решить, надену ли я цвет его мёртвой жены в постель. Сыграю ли я роль, которую он мне навязывает: жена-замена, идеальная донна, покорная красавица, предназначенная украшать его руку и греть его постель.

Пар клубится из-под двери ванной, неся с собой его запах. Закрываю глаза, вспоминая ощущение его рук на коже, то, как он смотрел, словно хотел поглотить меня целиком. Было бы так легко сдаться, позволить поглотить себя. Надеть то, что он хочет, и стать тем, в чём он нуждается.

Но это буду не я.