Безмолвные клятвы (ЛП) - Аймэ Уильямс

— Бьянка ненавидит всех, — Я устраиваюсь за столом, нуждаясь в барьере между нами. Махагоновая поверхность ощущается как последняя попытка удержаться от желания прикоснуться к ней. — Ей было... тяжело после того, как мама умерла.

— Умерла? — Глаза девушки резко обращаются ко мне, и, Господи, эти глаза могли бы поставить империи на колени. Ореховые с золотыми искорками, глаза художника, которые видят слишком много. — Или произошёл «несчастный случай»?

Горечь в голосе Изабеллы режет что-то глубоко внутри. Хватка на стакане усиливается, когда всплывают воспоминания, которые я десятилетие пытался похоронить.

— Софию убили, — говорю я бесстрастно. — Десять лет назад. Семья Калабрезе отправила её обратно ко мне по частям.

Ложь. Но ей это знать не нужно.

Краска сходит с лица Изабеллы. Она всегда была бледной, даже с оливковым подтоном, но теперь становится почти полупрозрачной, а зелёное пятно краски на щеке выделяется, как синяк. Она осушает виски одним глотком, едва поморщившись от обжигающего ощущения. Я неохотно признал, что впечатлён: светские девушки обычно потягивают напитки, пытаясь выглядеть изысканно. Но Изабелла пьёт, как тот, кто бывал на студенческих вечеринках и знает, как обращаться с алкоголем.

Мысль о ней на вечеринках, о взглядах других мужчин на неё, заставляет что-то тёмное шевельнуться в животе.

— Почему? — спрашивает она, голос девушки едва слышен.

— Потому что я не хотел отдавать им территорию в Бруклине, — Костяшки пальцев побелели вокруг стакана, когда нахлынул поток воспоминаний. — Потому что они хотели доказать, что легко могут забрать то, что принадлежит мне. Потому что они садистские ублюдки, которые... — Я обрываю себя, сдерживая ярость, которая всё ещё дико пылает спустя десять лет.

— И теперь они хотят меня, — Это не вопрос.

— Они хотят уничтожить меня, — поправляю я, наблюдая, как она переваривает это. — Ты просто их рычаг.

Изабелла резко встаёт, проходя к окну. Солнце ловит волосы, превращая тёмные пряди в огонь. Она прекрасна — дикая грация и бессознательная чувственность. Джинсы в краске обтягивают изгибы, которые пытается скрыть её мешковатый свитер, а проклятая татуировка продолжает выглядывать, дразня меня.

— Отец знал о Софии? — Вопрос возвращает моё внимание к её лицу. В слабом свете тени играют по чертам, подчёркивая изысканную архитектуру скул, хрупкую линию шеи.

— Он помог мне выследить виновных. — Я встал, не в силах оставаться на месте, когда она выглядит там как некая трагическая героиня на картине маслом, красота и скорбь, освещенная солнцем позади.

— Они мертвы?

— Да. — Теперь нет смысла лгать. Ей нужно понять, каков наш мир на самом деле. Каков на самом деле я. — Твой отец помог мне их выследить. Каждый из них умирал мучительнее предыдущего.

Она долго молчит, наблюдая за садами, где охранники патрулируют периметр. Пальцы девушки очерчивают узоры на стекле — пальцы длинные и элегантные, испачканные разными цветами. Я представил эти пальцы на своей коже и вынужденно отвернулся, наливая себе ещё один напиток.

— Расскажете мне, что на самом деле случилось с папой?

Я сажусь, ставлю стакан, изучая её напряжённую позу. Свитер снова сполз, открывая изгиб плеча, край проклятой татуировки. Контроль.

— Ты уверена, что хочешь знать?

— Нет. — Она поворачивается ко мне и в её глазах блестят слёзы, хоть она и вызывающе поднимает подбородок. Сочетание хрупкости и стойкости бьет прямо в грудь. — Но мне это нужно.

Я жестом указываю на кресло ближе к столу. Когда она садится, я улавливаю тонкий шлейф её аромата — жасмин, смешанный с растворителем для краски и чем-то уникальным, чем-то личным. Это вызывает обильное слюноотделение. Заставляет с силой вцепиться в подлокотники кресла, чтобы усидеть на месте.

— Семья Калабрезе хотела расшириться на территорию твоего отца в Квинсе. Он отказался. Они угрожали, — Моя челюсть сжимается при воспоминании. — Он думал, что справится сам. Не хотел втягивать меня, потому что знал, что они сделали с Софией. За два дня до смерти он пришёл ко мне, сказал, что нужна помощь. Но было уже поздно. Они уже внедрились в его службу безопасности.

— Стрельба не была случайностью, — шепчет она. Лицо становится белым, как мел, а пальцы так крепко вцепляются в подлокотники кресла, что я ожидал услышать треск кожи. Слеза скатывается по щеке девушки, ловя последний луч солнечного света, как бриллиант.

— Нет. Его собственный водитель предал его, — Я наклоняюсь вперёд, удерживая её взгляд. Борясь с желанием стереть эту слезу. — Я узнал слишком поздно. К тому времени, как я добрался до места происшествия...

— Остановитесь. — Она обнимает себя руками, и этот беззащитный жест воспламеняет во мне желание кого-то убить. Джонни Калабрезе, например. — Просто… стой.

Между нами повисает тишина, тяжёлая от невысказанного горя. Снаружи темнота надвигающейся бури ползёт по территории, как пролитые чернила. Скоро наружное освещение поместья включится, превращая сады в освещённую зону безопасности. Но пока мы сидим в полутьме, я наблюдаю, как Изабелла пытается восстановить самообладание.

— Похороны завтра, — наконец говорю я, морщась от того, насколько неуместными кажутся эти слова.

— А наша свадьба послезавтра. — Её смех лишён юмора, звук, как битое стекло. — Профессора не поверят моему оправданию за пропуск целой недели.

— Можешь продолжить учёбу, — напоминаю я, хотя мысль о том, что она покинет надёжные стены поместья, заставляет кровь стыть в жилах. — Это было частью нашей сделки.

— Нашей сделки. — Она снова встаёт, на этот раз, чтобы рассмотреть Рембрандта повнимательнее. Исчезающий свет ловит её профиль, и на мгновение она могла бы быть одной из героинь Вермеера — неповторимая чуткая грация и сдержанная страсть. — Скажите-ка мне, включает ли эта сделка правду? Или придётся ждать следующего покушения на мою жизнь, чтобы узнать все секреты?

Вопрос висит между нами, как дым. Я поднимаюсь, влекомый к ней, как мотылёк к пламени. Ноги несут меня через комнату, пока я не оказываюсь так близко, что чувствую тепло её тела, вдохаю эту опьяняющую смесь жасмина, краски и женщины. Она напрягается, но не отходит.

— Есть вещи, которые ты не захочешь знать, Изабелла.

— Белла, — автоматически поправляет она, всё ещё глядя на картину. Пульс девушки заметно трепещет на шее. — Все зовут меня Белла, кроме Вас.

— Белла, — пробую имя на вкус, позволяя ему стечь с языка, словно мёду. Наблюдая, как по её открытому плечу пробегают мурашки, я борюсь с желанием провести по ним пальцами, губами. Она слегка дрожит, и движение привлекает внимание к изгибу талии, к лёгкому покачиванию бёдер, когда она переносит вес.

— Некоторым секретам лучше оставаться похороненными.

Она