Колыбель молчания - Алексей Кирсанов

Джекс перевел тумблер. Передатчик взвыл, набирая мощность. Индикаторы замигали желтым, потом зеленым. Сжатый, зашифрованный пакет – голосовое сообщение Джулиана («Это Капитан Картер базы Заря… Колыбель враждебна… Биологическая угроза… Не приближаться…"), оцифрованный текст Элиаса, данные Джулиана о кристаллах, фрагмент записи пульсирующего корня, координаты – полетел в эфир. Нацеленный на «Пилигрим» (надежда на ретрансляцию) и напрямую на Землю, на экстренный канал дальней связи.

«Идет… – прошептал Джекс, глядя на дрожащую стрелку выходной мощности. – Дер… жится…»

Надежда, тонкая, как паутинка, дрогнула в бункере. Майя замерла, сжав руки в кулаки. Лео Коста молился беззвучно. Техники перестали дышать. Даже Элиас поднял голову, забыв на мгновение о каракулях.

Это произошло мгновенно. Яркая вспышка синевы ударила из распределительного щита у двери – не искра, а сгусток энергии. Одновременно погас свет. Аварийные фонари мигнули и потухли. Передатчик захлебнулся, его вой оборвался. Только гулкий грохот снаружи и вой заполнили внезапную темноту.

«ЧТО?!» – закричал Джулиан, нащупывая фонарь.

«Короткое… замыкание… или…» – Джекс уже полз к щитку на ощупь, его пальцы нашли оплавленную панель, запах озона и… липкую, теплую слизь. Биологическую. «Оно… внутри! В сетях! Сабо… таж!»

Майя включила фонарь. Луч выхватил Джулиана, бледного, Элиаса, прижавшегося к стене, и… Лео Коста. Биолог стоял у щитка. Его рука была вытянута к месту вспышки. На пальцах – следы той же голубоватой слизи, что сочилась из оплавленной изоляции. Его лицо было пустым, глаза смотрели сквозь них. Губы шевелились, повторяя беззвучие: Так-так-пауза… Так-так-пауза…

«Лео?!» – ахнула Майя.

Лео повернул к ним голову. В его глазах не было узнавания. Только отражение фонаря и пустота Стадии 3. Он невольно стал проводником. Троянским конем внутри крепости. Сеть дотянулась и сюда. Через его зараженный разум, через кристаллы в крови, резонирующие с усилившимся ритмом. Она нашла слабое звено и ударила по передатчику.

Сигнал бедствия прервался. Саботаж внутри был последней каплей. Снаружи грохот достиг апогея. Раздался оглушительный КРЯКС – не по двери, а по стене рядом! Металл прогнулся внутрь. Потом еще удар – выше. Свет фонаря Майи выхватил трещину, побежавшую по сварному шву. Сыпалась пыль, крошка бетона.

«Они… ломают стены!» – закричал один из техников, в ужасе пятясь.

«Не они! – Джулиан подхватил фонарь, направил луч в трещину. – Смотри!»

Сквозь разрыв в стене, среди клубов пыли, были видны не только кулаки и ломы колонистов. Виднелись толстые, пульсирующие голубоватым светом щупальца. Нейро-корни. Они впивались в бетон, разрывали арматуру, как бумагу. Колыбель сама атаковала бункер, направляя ослепленных ритмом людей как таран. Кассандра выла где-то очень близко, ее вой сливался с шипением и треском разрываемого металла.

На базе окончательно погас свет. Только пульсирующая голубизна корней, пробивающихся сквозь стены и, вероятно, через палубы, освещала кошмар снаружи. Слышались новые звуки:

Звон бьющегося стекла (лаборатории? Комцентра?).

Грохот падающих конструкций.

Рев короткого замыкания где-то в энергосетях.

И нарастающий, всепоглощающий гул самой планеты, смешанный с воем сотен глоток – звук тотального, немого разрушения. Погрома, лишенного цели, кроме уничтожения всего чужеродного, всего, что сопротивлялось ритму.

Джекс отполз от оплавленного щитка. Он посмотрел на потухший передатчик. На Лео, застывшего в трансе. На трещину в стене, через которую уже пробивался тонкий, светящийся усик корня. На лица товарищей в свете фонаря Майи – Джулиана, Элиаса, техников – застывшие маски ужаса и понимания.

Сигнал ушел. Не полностью. Прерванный. Искаженный. Но часть его, возможно, пробилась сквозь помехи. Крик в бездну был отправлен. Это было все, что они могли сделать.

«Чи… стая… зона… – прохрипел Джекс, поднимаясь. Он схватил сварочный аппарат. – Ту… да. От… ступать.»

Он направил резак на усик корня, выжигая его докрасна. Голубой свет погас с шипением. Но рядом уже появлялась новая трещина. За дверью рев безумия и разрушения нарастал. Лаборатория-бункер была потеряна.

Они отступали в последнее убежище – крошечную «чистую зону» Джекса, заваленную припасами. За ними, в грохоте и голубоватых вспышках прорывающихся корней, оставался только хаос и немой вопрос: услышит ли кто-нибудь их последний, отчаянный крик о помощи прежде, чем Колыбель поглотит все без остатка? Свет фонаря Майи, выхватывающий их фигуры, бредущие в кромешную тьму по коридору, был похож на гаснущий огонек разума в наступающей вечной ночи.

Глава 15: Падение «Зари»

Тьма в коридорах базы «Заря» была не просто отсутствием света. Она была живой, пульсирующей, наполненной гулом Колыбели, воем, грохотом разрушения и пронизанной вспышками голубоватого света, пробивающегося из трещин в стенах и полу. Лабораторный модуль, их последний бастион, стал ловушкой. За дверью, которую Джекс заварил последним отчаянным швом, бушевал шторм немого безумия.

Сквозь толстое стекло смотрового глазка (уцелевшее чудом) Элиас Вернер увидел кошмар. Это была не толпа. Это была система разрушения.

Они двигались не хаотично, а с пугающей организованностью. Одна группа била таранами (обрезками труб, кусками металла) в слабые точки стены рядом с дверью. Другая – царапала, долбила, пыталась вырвать сварные швы вокруг самой двери. Третья – стояла чуть поодаль, раскачиваясь в такт ударам, издавая тот самый протяжный, сливающийся вой. Их движения были синхронны, как у хорошо обученных солдат, но лишены всякой осмысленной тактики. Только примитивная цель: Сломать. Пробить. Уничтожить.

Одни лица были искажены немой яростью – оскаленные зубы, выпученные глаза, налитые кровью. Другие – абсолютно пусты, как у Эллиота, лишь мышцы механически подергивались в такт движениям. На многих были следы крови – не от ран, а от того, что они бились головами или кулаками о стены, не чувствуя боли. Одежда висела лохмотьями, тела были покрыты серебристой пылью и голубоватыми подтеками слизи.

Они ломали все подряд, не разбирая. Рядом с дверью валялись обломки разбитого оборудования, которое могло бы послужить им орудием лучше – они просто отшвыривали его в сторону, предпочитая кулаки и найденные обломки. Целью была не добыча, не еда, не захват. Только разрушение. Стирание всего, что не резонировало с их новым ритмом.

И в центре этого ада стояла она. Миа Роуз. Бывшая художница. Теперь – «Рисовальщик».

Ее лицо было бледной маской, лишенной эмоций. Глаза – огромными, черными, пустыми, отражающими лишь вспышки голубого света. Волосы спутаны, покрыты штукатурной пылью. Но в руках она держала не уголь, а длинный, заостренный обломок арматуры, конец которого был обмакнут в темную субстанцию – кровь? Слизь? Ей не нужен был карандаш. Ее инструментом было само разрушение.

Она не кричала. Она не жестикулировала бурно. Ее движения были плавными, почти балетными, странно контрастирующими с хаосом вокруг. Она поднимала руку с арматурой – и группа у тарана удваивала усилия. Она медленно проводила арматурой по воздуху, очерчивая дугу – и долбящие сварные швы переключались на новую точку. Она указывала кончиком арматуры на трещину в стене – и раскачивающиеся в тылу начинали биться об это место головами. Она была проводником воли Колыбели, ее жестом, ее ритуалом. Ее «рисунком» был сам акт уничтожения.

В ее пустых глазах не было ненависти, не было ярости. Была лишь абсолютная, ледяная концентрация на процессе стирания. Как будто она зарисовывала гибель базы «Заря» на полотне вечности. Голубая слизь сочилась из ее носа и ушей, пульсируя в такт ее движений и гулу снизу. Она была больше не человеком. Она была орудием.

Джекс Риггс стал демоном сварки. Его «чистая зона» была забыта. Теперь он защищал дверь лаборатории – последний рубеж перед внутренним убежищем.

Несмотря на спутанность сознания, его руки двигались с точностью автомата. Где появлялась трещина, где металл начинал выгибаться под ударами тарана – туда он направлял резак. Синие искры ливнем сыпались на пол, смешиваясь с серебристой пылью. Он заваривал разрывы, накладывал заплаты из бронеплит, снятых с внутренних переборок, укреплял раму. Каждый его шов был криком отчаяния и мастерства. Он рычал