День цветения - Ярослава Кузнецова

— Что ты хочешь, мой хороший?

Он нахмурился. Ему не нравится лиранат, ему не нравится найлерт. Он желает беседовать по-гиротски, или на языке Холодных Земель. Ну уж извини, подобной экзотике я не обучена. По-гиротски знаю не больше десятка слов, а воспроизвести холодноземское рычание моя глотка вообще не в состоянии.

— Ты что-нибудь хочешь? Тебе удобно?

— Мама… значит, я теперь здесь?

Новый приступ бреда, действующие лица меняются, но вопросы всегда одни и те же.

— Да, ты здесь (хотела бы я знать, где это — здесь!), со всеми нами.

— Они все пришли?

О, Боже. Каждый раз это выясняет!

— Все, все. Они сейчас отдыхают в другой комнате. Они рядом, успокойся. Они спят, и ты спи.

— Как отец?

— Отец в порядке, — я прикрыла саднящие глаза, — дядя в порядке, девочки в порядке, Гатвар в порядке, Реассар в порядке, Ордар в порядке, Идгарв в порядке, кто там еще… Дагварен, Ястреб, мастер Эдаро, все они в порядке… все спят в соседней комнате…

— Это хорошо, — он счастливо улыбнулся, — Знаешь, я думал… боялся, что ничего не получилось. Думал, все зря… — он вдруг обеспокоился, заворочал головой, — А Йерр? Где Йерр?

Почему-то при Маукабре он не безобразничает. При Маукабре он спокойно спит. Но Маукабра теперь все чаще уходит, и время ее отсутствия все продолжительнее и продолжительнее. Видимо, решила, что мне таки можно доверять. Спасибо, конечно, но лучше бы она оставалась дежурить около своего неугомонного хозяина. Тем более, что из пещерки ведет единственный выход, заваленный качающимся камнем, а сдвинуть его я не в состоянии. Есть еще узкая трещина в своде, куда уходит дым, и щель, которую прорыл подземный ручеек. В первую, даже если бы до нее удалось добраться, можно было бы просунуть руку. Во вторую — только мизинец.

— Она на охоте, скоро вернется.

— Хорошо, — он расслабился и умиленно посмотрел на меня.

Некоторое время мы обменивались идиотскими улыбками любящих родственников. Ну что, будем спать, или будем дальше тянуть из меня жилы? Между прочим, почему бы мне… В самом деле! Почему бы мне не воспользоваться этой его говорливостью? Выяснить, например, чего ради он скинул маску Адвана Каоренца и отдал себя на растерзание отцу Арамелу. В адекватном состоянии из него такой информации не вытянешь, это факт. Бог даст, о моих вопросах он и не вспомнит.

— Э-э… сынок. Почему ты боялся, что ничего не получилось?

— Я перестал их слышать, — объяснил он охотно, — понимаешь? Принес выкуп, а они не пришли.

Ужас. Катастрофа.

— А может, это был лишний выкуп?

— Да, наверное, так… — он вздохнул, глядя в сторону, — Мне говорили, что смерть за смерть не обязательно. Что можно брать выкуп страхом, болью… но мне казалось, этих… Треверров так мало…

Язычники. Это же надо такое выдумать! Страхом, болью, смертью… кормить покойников. Людоеды.

— Страха и боли было более чем достаточно. На сотню человек хватило бы.

— Да, наверное… — легко согласился он.

Помолчал, задумчиво водя взглядом по темному, в испарине и ледяной коросте, своду пещерки. Интересно, какие кущи мерещатся ему вместо нашей промозглой вонючей норы?

— Принес выкуп, а они не пришли, — он моргнул, облизал обметанные губы, — Мама…

— Да, мой милый. Говори.

— Я звал их, по правилам звал. Я хорошо умею, ты же знаешь.

— Значит, ты решил, что все эти убийства… все, что ты сделал, было напрасно?

Неужто? Засомневался в святом своем праве лишать жизни всех встречных-поперечных?

— Не все. Последнее. Но ведь это не так, мама?

Он искательно заглядывал мне в лицо.

— Не знаю. Похоже, что все-таки так, но ты не волнуйся, ты поступал, как настоящий, правильный гирот, — я замялась, однако добавила: — Только ты больше не должен никого убивать. Так требует отец… и все остальные.

Остынь, Альсарена. Кающиеся язычники встречаются только в сказках. Святые, обращающие их на путь истинный — там же. А конкретный язычник вообще не в себе.

— Конечно, мама, — четко пообещал послушный сын, но после залепетал не совсем внятно: — Я же все это затеял… если бы я мог… отец же обещал отправить нас с Дагвареном вместе… его — в казармы, меня — к целителям… я не хотел быть наследником крови. Просто больше никого не осталось…

Все-таки не хотел. Все-таки не по воле своей. Поздравляю. Ты выдавила из него это признание, подруга. Услышала, что желала. Зачем тебе это? Сомневаешься, что верно поступаешь, выхаживая того, кто убил твоих родных? Пытаешься уложить в голове, как способна вот эта пара рук с одинаковой сверхъестественной легкостью и исцелять и пресекать человеческие жизни?

Да, способна. Разве это что-то меняет? Разве после этих слов он стал добрее, ближе, понятней? Или тебе завидно, подруга?

— Зачем ты вернулся в Треверргар? — спросила я, чувствуя непонятное раздражение, — Последняя жертва была лишняя — ну и Бог с ней. Уезжал бы в свой Каорен.

"Сын" моргнул, несколько удивленный. Но ответил:

— Они не хотели разговаривать со мной. Мне незачем стало жить.

— Тогда не легче было бы… ну, наложить на себя руки? Для вас… я хотела сказать, для нас, для гиротов, это вполне допустимый способ избежать плена, допроса, не так ли?

"Сын" хлопал глазами. Мамуля ставила его в тупик.

— Без лица? — вдруг зрачки его расширились, — Мой грех настолько тяжек?!

— Да нет никакого греха! — тише, Альса, тише. Сиделки на пациентов не вопят, — Это я так, теоретически. Ты бы вернул лицо, если бы тебя повесили на площади в Генете?

Он задумался. Потом проговорил медленно:

— Лицо бы я не вернул… Знаешь, меня как будто уже не было… Не совсем, но почти. Как сон… Ни делать, ни думать не мог… По-моему, я уехать хотел… какие-то люди… остановили… куда-то отвели… А потом Ульганар пришел… ты его не знаешь, это такой… Мы могли бы стать друзьями, если бы… В общем, он пришел, и я… я его увидел… Стал немножко видеть, чувствовать… ну, как проснулся… Можно было бы убить Ульганара и уехать… Но я не мог его убить, мама, понимаешь?.. И он меня арестовал. Я подумал — пусть так. Мне ведь все равно… Со мной кто-то говорил… что-то хотел от меня… не помню… Помню девочку. Маленькую Марантину. Она… она Треверра, мама, но она женщина, когда Эдаваргонов не стало, она еще не родилась, и она… Она — настоящая марантина, мама, она — добрая, а ее… ее играли, мама. И я… я опять проснулся. Этот человек, он хотел ее убить, он пугал ее, а она — не игрок, она — целитель, я… кажется, потом я дрался… Маленькая Марантина убежала… пришла Йерр… Мама, а как я умер?

Час от часу не легче!

— Бог с тобой! Ты не умер.