Поступь империи. Бремя власти: Между западом и югом. Бремя власти - Иван Иванович Кузмичев

между Западом и Востоком, быть простым государством. Не в этом его нелегкая участь, не для этого многие годы мы терпели нападки всего и вся, чтобы потом расслабиться и жить по велению строптивой души.

Да, знаю – русская душа в первую очередь впитывает в себя соборность и милосердие, даруя даже злейшему врагу второй шанс, не унижая слабого и не воруя у друга. Для простого человека это прекрасно! С таким народом можно горы свернуть, любой правитель о большем и желать не смеет. Но ведь тем, кто управляет, следует развивать в себе и другие качества, мировоззрение. И вот ради этого, ради того, чтобы русский мир не оказался в забвении по прошествии веков, следует выделить те ступени к вершинам власти, которые человек способен постичь, не теряя самого главного – бессмертной души.

Недаром в последнее время частенько я беседовал с патриархом Иерофаном, да и Варфоломей из Петровки наведывается все чаще – понимает, что мало отроков просто научить, нужно дать им такой задел на будущее, чтобы и в старости витязи ощущали свою полезность и важность, если не для окружающих, то для государства. Думаете, такое невозможно? А вот шиш всем и маслица сверху, знаю – осилить можно все, было бы стремление, и вот его-то взращивать требуется в первую очередь, как великий труд возделывает многие версты в пашни, так и желание творца нового должно укреплять разум своих адептов.

Да, видно пора ложиться спать, потянуло на философию. Да и пора уже – солнце зашло, а глаза от ламп порядком устали…

– Государь! Государь! Беда, государь!

В беседку, где я работал с документами, вбежал пыхтящий как экспериментальный паровоз чудо-мастерской Димы Колпака, Никифор. Старик раздобрел, но хорохорился и ни в какую не желал уходить на покой. Впрочем, я и не настаивал – он со мной с первых дней моей новой жизни: предан, умен и молчалив. Ни разу я не слышал от него просьб о протекции, о плохой жизни, о трудностях. Старик всегда был тем столпом, на который я мог положиться. И самое главное: в любой ситуации он сохранял присутствие духа, что бы не случилось.

И увидев его такого, я на пару секунд опешил.

– В чем дело?

– Го… го… горит, – едва справляясь с одышкой, ответил он.

– Что горит?

– Чернь взбунтовалась, Кремль горит, императрица с детьми заблокирована!

– А где гвардейцы?

– Часть прорывается к Кремлю, часть убита, а остальные держат оборону на воротах.

– Зови Нарушкина.

– Уже сделано.

– Ступай, готовь походный мундир, выступаем через десять минут, – приказал я Никифору, тот поклонился и быстрым шагом скрылся за зеленой изгородью возле беседки.

Какой-то ушлый скот решил воспользоваться моментом. И, судя по шевелениям до сего времени, это скорее всего пресловутый Вольный. Решил, значит, половить рыбку в мутной водице, что ж, выходит плохо в свое время столицу чистили от разного отребья, нужно глубже копнуть, чтоб до самых кишок достать, а потом еще разок копнуть, да так, чтоб людишки навечно запомнили.

Не прошло и минуты, как в беседку влетел майор Нарушкин: слегка запыленный, чуток взмокший. Таким перед государем он не позволял себе появляться. После тренировок с личным составом он всегда приводил себя в порядок, но тут случай особый. Вон стоит, глазами пожирает, приказа ждет. Что ж, зачем человека расстраивать?

– Никита, собирай всех, кого можешь, шли гонцов в казармы преображенцам и семеновцам – идем в столицу, чернь усмирять, – как можно спокойней приказал я, вот только заметил краем глаза, что Нарушкин слегка сбледнул. И это при скудном свете ламп.

Почему, интересно?

Бывает так, что определенные события заставляют менять мировоззрение кардинально. Чаще всего к ним относятся те, что напрямую задевают человека. Я старался гнать прочь мысли о том, что может случиться непоправимое, ведь даже в годы стрелецкой вольницы детей не трогали, да и на царских особ руку просто так не поднимали. Но нет-нет да проскальзывала мыслишка о том, что случись черни ворваться в Кремль, не пощадят, да и Ярослава с Иваном в таком случае могут в порыве убить. Да, для нормального человека убить ребенка – это дикость, но ведь отбросам все равно, тем более дороги назад у них нет.

– Гонцы посланы, но думаю, батальоны уже оповестили… – заметил командир царских телохранителей. И плевать, что со мной их меньше сотни человек – те, кто попал в лейб-гвардию, априори не могут быть слабыми.

Я кивнул. На ходу застегивая кирасу. Пока Нарушкин собирал бойцов, Никифор успел принести мундир и оружие. Так что, когда гвардейцы выводили коней на плац, я уже собрался. Вот только добраться до Кремля быстро не получится – и ночь на дворе, и наверняка те, кто устроил все это, подступы к городу перекрыл. А может, и парочку засад устроил. Свои мысли озвучил Михаилу, тот молча согласился и тут же отослал две пятерки бойцов вперед: проверить на предмет возможных каверз.

Сейчас в моей голове крутились мысли о семье, остальное шло фоном, кажется – взорвись рядом бомба и не замечу. К тому же все делаю на автомате: носок в стремя, легкое усилие и оказываюсь в седле, чуть сжимаю колени, и Ярый, мой верный четвероногий товарищ, всхрапнув, тронулся в путь, постепенно набирая ход.

Коню, некогда подаренному мне, было все равно, куда и в какое время скакать – главное, чтобы это происходило как можно чаще. Увы, но в последнее время выездов и впрямь много меньше, так что Ярому приходится грызть стойла… когда поблизости нет Ваньки-конюха – единственного человека, которого царский конь допускает к себе, не считая меня.

Тпр-р!

– Больше света! – рычит Нарушкин на подчиненных, хоть старается и не показывать, что беспокоится, но все равно эмоции прорываются: то голос повысит, то рыкнет ни с того ни с сего.

С каждой минутой Москва становилась все ближе, еще полчаса, и подковы зацокают по камням мостовой.

Вот вылетаем из перелеска и видим, что над городом колышутся, будто переспелые колосья пшена, красно-оранжевые языки пламени! Да не в одном месте, а в десятке. Могло бы и больше, но слышен колокол на церквах, перезвон пожарных бригад, гомон сотен людей – не дает народ свой город на поживу огню. Да неспроста все это, ой неспроста. Все отчетливей незримая рука недруга.

«Неплохо подготовлено, да и реализация плана не худшая», – отстраненно подумал я.

А сам тем временем шепчу всякие глупости Ярому, чтоб нес быстрее к семье. Да и света уже хватает – видно дорогу достаточно для полноценной скачки, чтоб ветер свистел в ушах.

– По Зареченской двигаемся! – кричит Нарушкин.

Я не понимаю почему, ведь по прямой как