Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

после утренней молитвы. Боже, какая поднялась паника, тем более что надо было сейчас же собираться, потому что в 2 часа дня уже посадка на пароход. Я сейчас же вспомнила, а как же мама? Как она останется одна; у меня болезненно сжалось сердце; хотелось плакать, но слез не было, и только какой-то сухой твердый комок стоял в горле. Через несколько времени пришла мама, благословила меня и сказала, что я должна ехать с институтом, потому что она сама не знает, как проживет, а я ей совсем свяжу руки. Маме надо было уже уходить, так как нас уже ставили в пары. Наскоро перекрестив и поцеловав меня, мама направилась к выходу, и тут-то я заметила, что у ней на глазах блестели слезы; я бросилась к ней и начала тоже плакать и просить, чтобы она взяла меня домой, никаких доводов я не понимала, и одна только жгучая мысль вертелась у меня в голове – вернуться домой. Наконец, меня оторвали и увели. Нас построили в пары, каждой девочке дали нести свой тюк с постелью; идти до порта было очень далеко, был март месяц и очень жаркий, а мы, несчастные, все были в зимних пальто и шапках; было жарко невыносимо, а вдобавок эти еще тяжелые тюки. Наконец, с Божьей помощью, мы кое-как доползли до порта; у пристани стоял большой океанский пароход, весь старый, в заплатах, «Кронштадт». Кадеты уже были на пароходе и теперь помогали взобраться нам. Все они были вооружены штыками, даже у маленьких висел на поясе штык, хотя он рукояткой и упирался ему в подбородок, а острием в колени. Дали нам малюсенькую кают-компанию (всех нас было 100 человек); разместили на полу, у всех вид был усталый, измученный и угнетенный; сварили нам какую-то похлебку, но никто даже к ней не притронулся. Приблизительно часов в 7 пришла к нам начальница и сказала по секрету классным дамам, что вся команда парохода, кроме капитана, отказалась нас везти. Кадеты старших классов заменили команду. Нас уже ничто не трогало, усталость взяла свое, и мы, кто как сидел и лежал, уснули.

Сколько мы спали, определить трудно, помню только, что проснулась я от сильного толчка и гула, сотрясшего весь пароход; я вскочила, вслед за мной проснулись и остальные, у всех были широко раскрытые испуганные глаза. Прибежала начальница и сказала, что мы, кто в чем есть, бежали бы на палубу на правый борт. Оказалось, что после долгих трудов и попыток кадеты заставили нашу старую калошу добраться до рейда, тут мы наткнулись на мину, которая пробила большую пробоину на носу у парохода, вода начала быстро наливаться в трюмы и уже залила динамо-машину, и электричество потухло, а так как вода перетягивала больше на левую сторону пароход, то, чтобы поддерживать равновесие, все пассажиры вышли на правый борт. Было жутко, ночь была темная, звездная, было часа три, гудела сирена и эхом лилась по морю и ударялась о берег, но помощи никто не подавал; между тем пароход медленно, но верно погружался в воду; как ни странно, но паники не было, и среди мертвой тишины раздавался голос капитана, через каждые 5 минут спрашивающего, сколько на баке? Когда уже осталось сажени две, чтобы залить палубу, начали спускать в воду вещи. Я никогда не забуду, какое на меня тяжелое впечатление произвело, когда спускали пианино, оно было открыто, без крышки. Когда его бросили, был слышен только плеск воды, и затем вода ударялась по клавишам, и пролились тихие грустные звуки, терзающие душу. Наконец нам раздали: кому спасательные пояса, кому круги, и все приготовились или доплыть до берега, или погибнуть. Меня обуял ужас, так как я тогда еще плавать не умела. Светало. Вдруг от пристани отделились два парохода и быстро начали приближаться к нам; это были английский пароход «Катория» и русский пароход «Александр Михайлович». На «Каторию» посадили институток, а на «Александра Михайловича» – всех кадет. Только успели всех пересадить, как большая волна залила «Кронштадт», и он в несколько минут пошел ко дну. Картина была потрясающая. Всходило солнце и бросало свои розовые лучи на воду, а из воды еще виднелся кусок трубы, из которой шел еще черный дым большими клубами, и мачты.

На пароходе нас англичане вдоволь накормили, и мы направились в Батум, а кадеты – в Туапсе. Ехали мы два дня; подъезжая к Батуму, мы увидели высокие красивые горы, покрытые зеленью; на берегу было оживление, сновали разносчики со всякой ерундой. Для места жительства нам дали за городом старую гимназию, в которой мы и прожили семь месяцев на содержании англичан.

16 <лет>

Мои воспоминания 1917 года до поступления в гимназию

Мне было 9 лет, и я очень смутно помню начало революции, но все-таки постараюсь восстановить в своей памяти это тяжелое время русского народа.

Революция меня застала в городе Воронеже. Как-то раз, возвращаясь из гимназии, я заметила на улицах какое-то необычайное волнение. Толпы народа куда-то стремились и что-то возбужденно говорили. Меня подстрекало любопытство, что бы это все значило? И, увлеченная толпой, я незаметно для себя очутилась на базарной площади.

На площади было прямо-таки столпотворение. Стояли какие-то люди с красными флагами, музыка играла (как мне тогда казалось, французскую «Марсельезу»), говорили речи. Я часто слышала от окружающих меня слово «революция». Я выбралась из толпы и, недоумевая, поспешила домой к маме за объяснением. Выйдя на другую улицу, я увидела опять необычайное для меня зрелище: городовые срывали с себя погоны, шашки и фуражки.

Когда я пришла домой, то застала маму и бабушку в слезах. Я спросила маму, что такое творится в городе? Мама объяснила мне, что это революция и что это слово значит. К вечеру стали слышны оружейные выстрелы. Я вышла посмотреть, что делается на улице. Там снова грузовики с солдатами и выставленными пулеметами. Долго мне не пришлось наблюдать, так как мама взяла меня с улицы. В доме царило уныние. Мама и бабушка сидели и читали Евангелие. По щекам у мамы беспрестанно катились слезы. Мамочка очень беспокоилась за папу, который был на фронте, и за братьев, кадет. Я хоть и мало понимала все происходившее, но была испугана выстрелами и настроением многих родных. Было скучно, уныло сидеть <и> ничего не делать; на сердце заползла какая-то тоска. Но скоро я уснула, забыв все переживания дня.

Потом дни потекли однообразно. Когда все успокоилось, я опять стала ходить в класс. Но то были не такие занятия, как раньше. Было только 2 или один урок,