Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

мы решили уехать из Москвы к себе на Дон в станицу Н<ово>ч<еркасскую>. Мы наняли подводу, сложили вещи и поехали на вокзал. По дороге мы видели вырытые окопы среди улицы. Я не мог поверить, что русские могли убивать русских, но, к несчастью, оказалось, что это так. Я сел в поезд с одним только чувством, скорее бы уехать из этого города. После нескольких часов ожидания поезд двинулся, и мы поехали. На всех почти станциях только и слышалось, что кого-нибудь обокрали или избили. Но нас Бог хранил, и мы благополучно доехали до донской границы. Там мы с удивлением увидели чисто и хорошо одетых наших казаков и офицеров. Теперь мы спокойно доехали до станции. Там мы прожили несколько месяцев довольно спокойно. Но и здесь начались те же беспорядки. Стали срывать погоны, но офицеров не трогали. Прошел слух, что близко большевики; тогда генерал N сформировал станичную дружину из реалистов, кадет, казаков и офицеров. Мой отец был помощником генерала N. Большевики узнали про дружину и послали в нашу станицу карательный отряд. Генерал N решил сдать станицу без боя. Мой отец остался с нами и переоделся в оборванный штатский костюм. Я страшно боялся за него, но Бог сохранил его. Карательный отряд еще несколько времени свирепствовал и наконец ушел, оставив маленький гарнизон. В это время разнесся слух, что Каледин застрелился. Я еще был тогда маленький, но все-таки почувствовал сильную ненависть к насильникам нашей Родины и убийцам лучших наших патриотов и людей.

17 лет

Мои воспоминания с 1917 года до поступления в Шуменскую гимназию

2-го марта 1917 года в России произошло событие, перевернувшее весь государственный строй, царивший до этого времени: пал двуглавый орел, и воцарилась красная звезда. Утром 3-го числа товарищи моего отца, придя к нам в дом, принесли печальную новость об отречении государя императора от престола. На меня это известие произвело удручающее впечатление. Мне не верилось, что в России больше нет государя, которого я так любил и за которого, ложась спать, каждый вечер молился Богу. Но не только я переживал это, вся Россия переживала то, что переживал я.

Первые дни было страшно выйти на улицу, в глазах пестрило от красных флагов, лент, цветов, которыми были украшены груди праздношатающейся толпы. Беспорядки начались с первых же дней. Около разграбленных погребов были целые лужи вина и спирта, около которых, упав лицом прямо в грязь, валялись подозрительные типы. Начались погромы, расстрелы, насилие. Арестованных целыми группами увозили за город и расстреливали. К нам в дом постепенно начала вкрадываться нужда. Мы начали продавать вещи, сперва ненужные, старые, а потом дошло дело до драгоценностей. Помню, как тяжело нам было расставаться с фамильными бронзовыми часами, которые нужно было продать, чтобы было за что купить на завтра хлеба. Когда часов не стало, в доме воцарилось такое настроение, как будто кто-то умер. Наконец дальше жить в таком положении не стало никакой возможности. Столица осталась без хлеба. Конечно, кто был у власти, тот пользовался всеми благами жизни, но простые смертные… И вот, дойдя до высшей точки терпения, мы увидели, что в Петрограде оставаться нельзя, а надо пробираться на юг. Достав необходимые документы и собрав свои вещи, которых осталось у нас немного, мы с грустью покинули свой дом. Перед уходом я обошел все комнаты, голые стены которых произвели на меня удручающее впечатление. Но как тяжело, как жаль мне было их бросать! Ведь я знал каждый уголок, каждую стену, каждую дощечку паркета; со всем было связано какое-нибудь воспоминание. Я даже прослезился, когда посмотрел на угол, в котором я, не раз стоя, горько плакал. Но вот меня позвали, чтобы идти на вокзал. Идя по улицам столицы на пути к вокзалу, я думал: «Неужели я ее больше никогда не увижу?» И невольно отгонял от себя эту мысль. И сидя в вагоне, который уносил меня далеко на юг, я, высунувшись из окна, смотрел затуманенными от слез глазами на свой родной город, покамест он не скрылся у меня из глаз.

Путешествие было тяжелое; кроме того, что мы ехали по железной дороге, нам приходилось ехать в телеге или просто идти пешком. Помню, как, добравшись до Украины и увидев белый хлеб, мы с жадностью накинулись на него. После петроградского хлеба с половой[166], отрубями и даже с опилками, белый хлеб нам показался слаще пирожного. Наконец, перетерпев столько невзгод и лишений, мы добрались до Тирасполя. И вот в декабре месяце 1919 года я должен был покинуть Россию, перейти по льду Днестр и попасть на бессарабскую территорию, которая была тогда уже оккупирована румынами. Мы ждали наступления ночи, чтобы под ее прикрытием перейти Днестр. Ночь наступила тихая, морозная. Снег скрипел под ногами и, как будто усыпанный драгоценными камнями, переливался всеми цветами радуги. Днестр, скованный ледяным покровом, блестел как зеркало, отражая в себе слабый лунный свет. Перекрестившись, мы стали с большой осторожностью переходить границу. Румын мы не боялись, они беженцам ничего не делали, но мы боялись красных, которые могли нас заметить и открыть по нам огонь. Мы прибавили шагу и через несколько минут, взволнованные и с сильно бьющимися сердцами, стояли на бессарабской земле.

Два года я пробыл в Румынии, покамест не попал в Болгарию, где поступил в сельскохозяйственное училище. Прожив 2 года в сельскохозяйственном училище, я был переведен по болезни в Шуменскую гимназию. И теперь, когда устроился, я часто вспоминаю, сколько я пережил, покамест не вошел в тихую пристань. Как правильно выразился наш родной поэт[167]: «Как мало прожито, как много пережито».

<Аноним>

Мои воспоминания с 1917 года до поступления в Шуменскую русскую гимназию

В 1917 году я училась в Одесском институте; была я в 7 классе. Наш институт стоял на окраине города, это большое просторное двухэтажное здание с двумя большими садами. Жили мы мирно и спокойно, вплоть до начала большевизма. Сразу, как появились «товарищи», начались всякие притеснения. Первый этаж заняли «безработные»; детей солдат и всех нижних чинов определили к нам и так стиснули, что поневоле приходилось роптать. Безработные заплевали и загрязнили институт, на учение смотрели сквозь пальцы. Нас называли буржуями, генеральскими отродьями, но трогать не трогали; в таком положении мы прожили целый год. На следующий год жить стало труднее и гораздо опаснее, и вот (какое правительство, я сейчас не помню) решили институт и кадет вывезти из Одессы на пароходе куда-нибудь в более безопасное место.

Нам это объявила начальница института