Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

немедленно приехал домой. Начиная с 10-го марта вся наша многочисленная еще прислуга, состоящая из денщика, кухарки, няньки, бонны-гувернантки и казачка, безостановочно, дни и ночи, дежурила на вокзале в течение 4 недель в бесплодных попытках достать билет. Мы тогда уже решили ехать к бабушке в Киевскую губернию, в город Черкассы. Наконец денщику посчастливилось. Билеты были налицо, и вместе с тем решился наш отъезд.

Всех ужасов революции я не помню, мне было тогда всего шесть лет. Я смутно помню только сырой, туманный вечер, беспрерывную стрельбу по улицам и ничего более. 20 марта в кабинет отца вошел денщик и долго там оставался. О чем он говорил, я узнал только тогда, когда, спустя некоторое время, отец вышел и объявил нам всем, что завтра мы едем. Начались энергичные приготовления, и, спустя сутки, я сидел, развалившись на скамейке, в вагоне третьего класса. Этот переезд почти совершенно ускользнул из моей памяти. Помню только вид Днепра у станции Орша. В Черкассах мы поселились не у бабушки, домик был занят жильцами, а на окраине города, у тети. Это был один из наиболее спокойных периодов моей жизни; я был слишком мал, чтобы меня могли волновать политические события. В моей памяти особенно врезался яркий солнечный день. Скоро должен был начаться 1918–1919 учебный год. Мой старший двоюродный брат Владимир, 8 лет, подготовлялся к экзамену в приготовительный класс Черкасской мужской гимназии. Я был на год младше его. И вот за две недели до экзамена мне пришла в голову идея держать экзамен вместе с Володей. Я начал усиленно заниматься с тем же репетитором и выдержал, а Володя провалился. Так началась моя карьера на учебном поприще. В приготовительном классе я шел исключительно на четверках; у меня не было ни одной тройки, но зато и ни одной пятерки.

Летом 1919 года я ездил лечиться в Евпаторию. Не успел я начать курса первого класса, как слухи о наступлении большевиков становились все грознее и грознее и скоро стали оправдываться. Нужно было уезжать. Отец, как комендант Черкасс и Кременчуга, не мог ехать с нами и должен был оставаться в городе до последней минуты. Мы покинули Черкассы с эшелонами Павловского и Литовского полков и бронепоездом «Непобедимым». На границе Киевской и Херсонской губерний на наши три поезда напала довольно большая разбойная банда. Но, конечно, силы бандитов, хотя и очень значительные, не могли равняться с образцовыми дисциплинированными солдатами-гвардейцами. В городе Николаеве мы долго находились в неопределенном состоянии. Полковое имущество распродавалось, хозяйство распадалось, эшелон разваливался. Через месяц и Николаеву стала угрожать опасность со стороны большевиков. Мы страшно беспокоились за оставшегося в Черкассах отца. Но он приехал, и приехал в 11 1/2 часов вечера 31-го декабря 1919 года. Полные надежд на улучшение нашего положения, мы все вместе покинули Николаев на последнем пароходе «София».

Месяц в Одессе и три года в Проскурове полны для меня таких тяжелых воспоминаний, что об этом времени я расскажу только вкратце. 25-го января, когда большевики стали подступать к Одессе, ушел с армией отец, оставив нас на произвол судьбы. Ехать мы не могли, сестра заболела тифом. Уже оставшись одни, мы совершенно случайно встретились с одним нашим дальним родственником, режиссером артистической труппы, который, узнав о нашем бедственном положении, записал маму кассиршей в свою труппу. Там мы прожили три долгих года, как вдруг на Рождество 1922 года мы получили письмо отца, адресованное в Черкассы к бабушке. Отец очень политично, чтобы не быть отысканным, осведомлялся о нашем адресе, и сообщал свой: «Болгария, Ловеч, Торговая ул., № 9. Евгения Ильина». Моего отца звали Евгений Ильич. Мама с самого Рождества начала хлопотать о получении паспорта. 26-го апреля 1923 года настал долгожданный день. Все наше маленькое хозяйство и некоторые драгоценности были проданы за 5 миллиардов рублей, на которые мы и уехали.

В Одессе пришлось жить неделю в ожидании парохода в Болгарию. Наконец последние хлопоты были кончены, все формальности выполнены, нам произведены два обыска, и «Чичерин», рассекая воды Черного моря, унес нас в Болгарию, куда мы прибыли 10 мая 1923 года. В Варне мы на три дня остановились у наших знакомых, которые нам помогли устроиться в поезд на Плевну. Мы известили из Варны телеграммой отца о нашем прибытии, прося встретить нас в Плевне; но когда мы в 12 часов ночи приехали в Плевну, отец нас не встретил. Решив, что он почему-либо не приехал, мы втроем взяли извозчика и поехали в гостиницу в город. На глухой проселочной дороге между городом и вокзалом мы встретили ехавшего на извозчике отца, опоздавшего на вокзал. Тут разыгралась трогательная сцена встречи. К вечеру на следующий день мы были в Ловече, где нам был устроен торжественный прием чинами русского гвардейского отряда, которым командовал отец. Через три месяца я уехал в Шуменскую русскую гимназию.

14 лет

Мои воспоминания до поступления в Шуменскую гимназию

Я жил в городе Москве, когда началась революция. По улицам шли процессии с красными флагами и пели революционные песни. Мне было очень интересно и ново все это, и я тоже нацепил красный бант на груди и вышел на улицу. Показалась большая толпа народу, посреди нее вели двух человек. Толпа страшно шумела и кричала. Оказалось, что эти два человека украли у одной женщины кошелек с большой суммой денег, и теперь толпа хотела учинить над ними самосуд. Мне стало страшно жалко этих людей, и я подумал, а все-таки раньше было лучше, чем теперь. Тогда просто арестовали бы их и наказали, а теперь их мучают, может быть, совершенно невинных, не разбирая их дела. Спустя несколько дней мой отец пришел домой и рассказал, что солдаты бросили с моста через Неглинную на лед их командира полка.

Через три недели большевики устроили выступление. Юнкера, кадеты и вновь сформированные офицерские части, даже несколько французских батарей, вступили в бой с большевиками. Целый день слышались ружейные выстрелы из Кремля и из центра города. Вечером я лег спать очень встревоженный. Ночью я видел странный сон, который впоследствии оказался очень правдивым. Вот этот сон. Я сижу в поезде, вдруг поезд останавливается, и кондуктор говорит, что дальше поезд не может идти. Я выглянул в окно и увидел перед паровозом большой обрыв, наполненный водой, но посреди было сухое место, и на этом месте горел костер, а вокруг него скакали отвратительные черти; вдруг все это исчезло, и поезд двинулся дальше. Когда я проснулся, то сейчас же рассказал этот сон отцу.

На другой день