Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

разоблачить виконтессу. Если бы это был мужчина, Марк-Антуан, не задумываясь, так и сделал бы. Но мысль о том, что удавка сожмет тонкую белую шею изящной и хрупкой женщины, останавливала его. Рыцарский дух восставал против долга. Тот факт, что успешный подкуп Вендрамина освободил бы Изотту от обязательств перед ним — даже если не брать в расчет личные интересы самого Марк-Антуана, — делал задачу и вовсе невыполнимой. Но долг повелевал ему тем не менее действовать.

В результате он отложил разрешение конфликта между личными устремлениями и политическими целями до того времени, когда ситуация прояснится, и решил, что будет внимательно следить за своей очаровательной вдовой и за ее успехами в деле совращения Вендрамина.

С этой целью спустя несколько дней он вновь посетил французское посольство. В Венеции царило возбуждение, вызванное известием, что Австрия, оправдываясь необходимостью военного времени, заняла крепость Пескьеру.

Лаллеман воспринял эту новость, потирая руки.

— Теперь, — сказал он, — путь перед нами открыт. Если Венеция смирилась с тем, что австрийцы оккупируют ее территорию, у нее не будет оснований жаловаться, когда мы сделаем то же самое. Не вижу, какие претензии может предъявлять невооруженный нейтралитет.

— Если благодаря этому вы перестанете безрассудно транжирить государственные средства, значит все к лучшему, — едко заметил Марк-Антуан.

Лаллеман поднял голову от бумаг:

— Какая муха вас опять укусила? Когда это я транжирил деньги?

— Когда безуспешно пытались подкупить Вендрамина.

— Безуспешно? А, ясно, что вы имеете в виду. Я вижу, вы в курсе событий.

— В общем, да. Я вижу лихорадочную подготовку к войне, внезапно сменившую мирное безразличие, и понимаю, в чем причина: в красноречии Вендрамина, которым он блеснул на последнем заседании Совета, где его поддержал весь этот нищий сброд. Вы потратили столько средств и усилий на его вербовку и ничего не добились.

— Да бросьте! — Лаллеман вытянул вперед руку и сжал ее в кулак. — Он у меня вот где!

— Почему же тогда вы позволяете ему распинаться насчет вооружения и обороны государства? Сколько еще он будет работать на астрофилов?

— Всему свое время, гражданин полномочный представитель. Чем глубже он увязнет в этом болоте, тем труднее ему будет из него выбраться. — Посол протянул Марк-Антуану два конверта. — Тут письма для вас.

Одно из них было от Барраса. Директор писал о разных текущих делах и особо подчеркнул необходимость сотрудничества с Бонапартом и оказания ему всяческой помощи. Разница с его прежними отзывами о командующем Итальянской армией бросалась в глаза и свидетельствовала о растущем авторитете последнего.

Автором второго письма был сам Бонапарт. Письмо отличалось холодным повелительным тоном и грубовато-отрывистым языком и пестрело орфографическими ошибками. Генерал Бонапарт требовал, чтобы были произведены замеры глубины каналов, по которым можно войти в город Венецию. Командующий добавлял, что дает аналогичные указания Лаллеману, и велел полномочному представителю постоянно сотрудничать с послом.

Сделав вид, что ему не известно о письме Бонапарта Лаллеману, Марк-Антуан сообщил послу о приказе генерала.

— Да-да, — откликнулся тот. — Бонапарт мне об этом написал. Его распоряжения несколько запоздали. Эти военные полагают, что без их указаний мы и шагу не можем ступить. Мы уже несколько недель проводим эти замеры.

Марк-Антуан выразил должный интерес:

— И кто именно этим занимается?

— Наша бесценная виконтесса.

— Надеюсь, вы не хотите сказать, что она самолично мерит глубину каналов?

— Что за глупости. Она организует работу. Виконтесса подкупила еще одного голодного барнаботто, мошенника по имени Рокко Терци, а он нанял трех или четырех других сукиных сынов. Они делают замеры по ночам, утром сообщают ему результаты, он же строит по ним графики. Поскольку я этим занимаюсь уже давно, то сам сообщу генералу о результатах.

— Сделайте одолжение, — пожал плечами Марк-Антуан. — Избавите меня от лишних хлопот.

Свои чувства, вызванные сообщением посла, он выразил лишь при встрече с графом Пиццамано. Тот был раздражен беспечностью и равнодушием как правительства, так и населения. Особенно возмущал его дож. На каналах и улочках города можно было слышать сочиненную недавно песенку:

El Doge Manin

Dal cuor picenin

L’é streto de man

L’é nato furlan.[1195]

Но даже эти куплеты, высмеивающие ничтожный вклад его светлости в фонд обороны и указывающие на его фриулийское происхождение как на причину малодушия и скупости, не могли подвигнуть его на активные действия.

— Стало быть, мои сведения придутся как нельзя кстати. Может, Лодовико Манин наконец осознает всю серьезность французской угрозы, — сказал Марк-Антуан и сообщил графу о производимых замерах глубины каналов.

Известие привело графа в ужас, но одновременно очень взбодрило. Кипя возбуждением, он потащил Марк-Антуана в Ка’ Пезаро к дожу.

У ступеней дворца были пришвартованы две баржи, вестибюль был загроможден ящиками и сундуками. Манин срочно отбывал в свою загородную резиденцию в Пассериано.

Его светлость, в дорожном платье, согласился принять их, но не скрывал недовольства. Они задерживали его отъезд, который и без того затянулся, и дож мог не успеть добраться до Местре засветло. Он выразил надежду, что их новость достаточно важна, чтобы оправдать задержку.

— Судите сами, ваша светлость, — угрюмо ответил граф. — Расскажите ему, Марк.

Выслушав рассказ Марка, дож в отчаянии заломил руки, однако не был склонен придавать сообщению слишком большое значение. Да, конечно, выглядело это угрожающе, он не мог не признать это. Но такими же угрожающими были меры, принимавшиеся Светлейшей республикой. Скорее всего, французы, подобно венецианцам, делали это просто на всякий случай, имея в виду отдаленную перспективу. Об отдаленности этой перспективы говорила и полученная им информация, согласно которой между Францией и Империей вот-вот будет заключен мир. Он положит конец всем этим мучительным проблемам.

— Но пока мир не подписан, — жестко возразил ему Марк-Антуан, — эти мучительные проблемы никуда не исчезнут, и их необходимо решать.

— Необходимо решать? — Дож гневно воззрился на него, оскорбленный тем, что какой-то иностранец смеет говорить таким тоном с правителем Венеции.

— Я говорю от имени британского правительства, как если бы на моем месте был премьер-министр. Моя личность ничего не значит, поэтому ваша светлость простит мне прямоту, к которой меня побуждает долг.

Дож в расстройстве ковылял по комнате.

— Все это так некстати, — причитал он. — Вы сами видите, Франческо, что я уезжаю в Пассериано. Этого требует мое здоровье. Я слишком тучен и не могу переносить здешнюю жару. Я просто пропаду, если останусь в Венеции.

— Если вы уедете, то, возможно, пропадет Венеция, — отозвался граф.

— И вы туда же! Все приписывают исключительную важность всему, кроме того, что касается лично меня. Господи! Можно подумать, что дож — это не человек из плоти