Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

Это было прямое обвинение.

Марк-Антуан выпрямился с надменным видом:

— Вы говорите, ни одна душа не знала? А как насчет виконтессы, которой вы платили, чтобы она подкупила Терци? Ее вы не принимаете в расчет?

— Какой мудрый и смелый выпад! Так вы ее обвиняете?

— Я никого не обвиняю, а просто указываю на неточность ваших утверждений.

— Никакой неточности. Виконтесса не знала, для чего мне нужен Терци. Не знала, слышите вы? Вы полагаете, я посвящаю в свои дела всех агентов? Она была не в курсе.

— Вы всегда так уверены в себе и ни в чем не сомневаетесь? Откуда вы знаете, что Терци не рассказал ей, чем он занимается?

— Это невозможно.

— Почему? Потому что вы считаете это невозможным? Здравое рассуждение, нечего сказать! А разве не мог проговориться один из тех, кого нанимал Терци? Вряд ли они не понимали, что делают.

Лаллеман стал терять терпение.

— Им хорошо платили. Чего ради они лишили бы себя источника легкого заработка?

— Кто-нибудь из них мог испугаться. В этом не было бы ничего удивительного.

— Кого еще вы подозреваете? — спросил Лаллеман.

— А вы кого предпочитаете подозревать? — Голос Марк-Антуана зазвенел.

Лаллеман проглотил комок в горле. Глаза его метали молнии, но он колебался.

— Я жду ответа! — потребовал Марк-Антуан.

Посол нервно встал и прошелся по комнате, задумчиво обхватив рукой двойной подбородок. Разгневанный вид полномочного представителя его смущал. Его раздирали сомнения.

— Ответьте мне честно и прямо на один вопрос, — сказал он наконец.

— Задавайте свой вопрос, только тоже прямой.

— С какой целью вы вместе с графом Пиццамано ходили во Дворец дожей в понедельник вечером? С кем вы там встречались?

— Вы что, посылаете своих людей шпионить за мной, Лаллеман?

— Ответьте сначала на мой вопрос, а потом уже я отвечу на ваш. Что вы делали во Дворце дожей за несколько часов до ареста Терци?

— Я пошел туда, чтобы встретиться с инквизиторами.

Такая откровенность уже во второй раз сразила Лаллемана.

— С какой целью? — спросил он, придя в себя. Однако от его агрессивности уже мало что осталось.

— Как раз об этом я и хотел сегодня с вами побеседовать. Сядьте, Лаллеман. — Марк-Антуан заговорил властным тоном авторитетного официального лица. — Сядьте! — повторил он более резко, и Лаллеман автоматически подчинился.

— Если бы вы лучше соображали и занимались тем, что действительно представляет интерес для нации, вместо того чтобы тратить силы и средства на всякие мелочи, то давно уже сделали бы то, что пришлось делать за вас мне. Вам должны были встречаться законники с куриными мозгами — да наверняка встречались, их повсюду полно, — которые с кудахтаньем носятся за каждым зернышком информации, упуская из виду главное. Вы ведете себя так же, Лаллеман. Вы самодовольно плетете здесь дурацкие маленькие интриги и не замечаете важных вещей.

— Например? — прорычал Лаллеман. Лицо его приобрело багровый оттенок.

— Сейчас объясню. В Вероне засел жирный боров, так называемый граф Прованский, который называет себя Людовиком Восемнадцатым и содержит двор, что уже само по себе является оскорблением Французской республики. Он ведет обширную переписку со всеми деспотами Европы и строит козни с целью подорвать доверие к нам. Он представляет для нас реальную угрозу. И тем не менее он уже несколько месяцев беспрепятственно пользуется гостеприимством венецианцев. Неужели вы не сознаете, какой вред он нам причиняет? По-видимому, не сознаете, раз мне приходится выполнять за вас вашу работу.

Он смотрел на Лаллемана в упор, чуть ли не гипнотизируя его своим взглядом, и ему удалось, по крайней мере, сбить посла с толку.

— Тут нам представился шанс убить одним ударом двух зайцев. Во-первых, положить конец нестерпимому вмешательству, а во-вторых, выразить в связи с этим протест Светлейшей республике и создать тем самым предлог для решительных действий, которые наша армия в скором времени, возможно, предпримет. Конечно, одного письменного ультиматума для этого недостаточно, но об остальном мы позаботимся позже. Он же является необходимым первым шагом, и мы сделаем этот шаг сегодня же. Но перед этим, как мне представлялось, надо было встретиться с инквизиторами и проверить, насколько они посвящены в монархические планы этого так называемого Людовика Восемнадцатого.

— Вы хотите сказать, — прервал его Лаллеман, — что встретились с ними под своим настоящим именем, как представитель Французской республики Лебель?

— Поскольку я жив и разговариваю с вами, то, разумеется, я был там не под своим именем, а представился дружески настроенным посредником, которого вы послали к ним с целью предупредить о том, что собираетесь предпринять меры в отношении этого типа. Поэтому я попросил содействия графа Пиццамано. Понимаете?

— Нет. Пока еще не вполне понимаю. Но продолжайте.

— Инквизиторы заявили, что человек, которому они предоставили убежище в Вероне, известен им только как граф де Лилль. Я вежливо возразил, что имя может быть изменено, но личность остается при этом прежней, и добавил, что, как дружественный наблюдатель, имеющий поручение британского правительства, должен указать на то ложное и опасное положение, в какое их ставит этот изгнанный из своей страны интриган. Я сообщил им, что, насколько мне известно, Франция собирается в самое ближайшее время предъявить им ультиматум по этому поводу, и посоветовал, в их же интересах, согласиться с условиями ультиматума и тем самым умиротворить Францию.

Он помолчал и, наблюдая за возбужденным и растерянным Лаллеманом, презрительно скривил губы:

— Вот зачем я посетил Дворец дожей. Надеюсь, теперь вы понимаете, что давно уже должны были сделать это сами?

— Как я мог предпринять столь серьезный шаг без прямого указания из Парижа? — возмутился Лаллеман.

— Посол, обладающий всеми полномочиями, не нуждается в особых указаниях, чтобы действовать в интересах его правительства.

— Я не уверен, что это в наших интересах. По-моему, так совсем наоборот. Это оттолкнет от нас венецианцев, вызовет возмущение. Если правительство Венеции удовлетворит наши требования, это покроет их позором.

— Какое нам дело до этого?

— Нам будет дело до этого, и еще какое, если они воспротивятся. В каком положении мы окажемся в этом случае?

— Я как раз и нанес этот предварительный визит в инквизицию, чтобы определить, насколько реальны шансы, что они окажут активное сопротивление. Я не вижу оснований для этого. Я принял решение. Ультиматум должен быть послан немедленно. Сегодня же.

Лаллеман взволнованно вскочил. Его широкое крестьянское лицо раскраснелось. Подозрения, первоначально владевшие им, развеялись. Теперь он был убежден, что они необоснованны. Этот Лебель оказался экстремистом, одним из тех непримиримых революционеров, которых смели вместе с Робеспьером. Если он был способен додуматься до подобного ультиматума, смешно было подозревать его в отсутствии республиканских убеждений. Хотя Лаллеман