Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

и молчал, лишь время от времени выпуская воздух сквозь зубы и прищелкивая языком, когда крупье делал очередное объявление или орудовал своей лопаткой.

Вендрамин постепенно проигрывал, и чем больше он проигрывал, тем безрассуднее делал ставки. Голос его звучал все более хрипло и агрессивно.

Когда же ему случалось выиграть, он удваивал ставку, и если выигрывал повторно, то восклицал «sept et le va»[1187] как вызов судьбе. Один раз он и при этом выиграл, тут же назначил «quinze et le va»,[1188] вслед за чем последовал проигрыш и громкое проклятие в связи с этим.

Постепенно его ставки уменьшались, свидетельствуя об истощении ресурсов. Марк-Антуан прикинул, что синьор Леонардо проиграл от двух до трех сотен дукатов. Наконец он отодвинул стул и устало поднялся на ноги. Взгляд его упал на Марк-Антуана, и только тут он вспомнил о госте. Вялой походкой Вендрамин вернулся к нему. Его обычная живость покинула его.

— Хуже всего, что мне приходится прекратить игру, когда, по всем законам вероятности, Фортуна снова должна улыбнуться мне.

— Вероятность не подчиняется каким-либо законам, — отозвался Марк-Антуан.

Синьор Леонардо воспринял эти слова как вызов:

— Ерунда! Одолжите мне сотню дукатов, если у вас есть с собой, и я докажу это.

Деньги у Марк-Антуана были. Его лондонский банк открыл для него кредит в венецианском банке Виванти, а граф Пиццамано выступил поручителем перед этим крупным финансистом-евреем.

Кратко поблагодарив Марк-Антуана, Вендрамин схватил пачку бумажек и тут же вернулся за карточный стол.

Минут через десять, с глазами, горящими на побледневшем лице, он ставил последние десять цехинов. И опять его постигла неудача, все занятые деньги были проиграны.

Но тут за спиной Вендрамина возникло нечто вроде легкой дымки, принявшей вид женщины в бледно-фиолетовом платье. Ее золотистые волосы были высоко зачесаны и почти не тронуты пудрой, дабы не портить их естественного цвета. Марк-Антуан не заметил, как она подошла, но не мог не заглядеться на нее теперь, ибо изящная хрупкая фигура незнакомки, напоминающая статуэтку из дрезденского фарфора, приковывала взгляды всех мужчин.

Чуть изогнув стройную шею, она наблюдала за игрой с умиротворенным выражением и даже слегка улыбнулась, когда Вендрамин пробормотал сквозь зубы проклятие при последнем неудачном для него раскладе карт. Ее рука опустилась на его плечо, словно удерживая на месте.

Он обернулся, и женщина кивнула ему с ободряющей улыбкой. Вытащив из своей парчовой сумочки пачку купюр, она положила их на зеленое сукно перед ним.

— Какой смысл? — отозвался он. — Мне сегодня не везет.

— Трусишка! — рассмеялась она. — Нельзя пророчить свое поражение. Только стойкость приносит победу.

Он снова принялся за игру, делая рискованные ставки и крупно проигрывая, пока и эти деньги не кончились. Однако женщина и тут не позволила ему подняться:

— У меня с собой чек банка Виванти на две сотни. Подпишите его и обменяйте на деньги. Отдадите с выигрыша.

— Вы мой ангел! Ангел-хранитель! — в восхищении воскликнул он и потребовал у лакея перо и чернила.

Сначала он проигрывал. Затем наконец ему начало везти. Выигранные деньги вырастали перед ним, как крепостные валы, пока тучный банкомет не объявил, что игра окончена. Вендрамин хотел было сгрести свой выигрыш и отойти от стола, но искусительница остановила его:

— Неужели вы оскорбите Фортуну, когда она улыбается вам? Постыдитесь, друг мой! Банкуйте с тем, что выиграли.

Вендрамин колебался лишь какое-то мгновение. Но банк, открытый им, быстро таял в пользу его противников. Вендрамин, утратив всю свою благовоспитанность и побагровев от злости, играл беспорядочно и свирепо. Марк-Антуан не сомневался, что женщина, подстрекавшая Вендрамина, была таинственной виконтессой, о которой говорил Лаллеман и которую Лебель, по его словам, снабдил титулом, чтобы ей легче было заниматься агентурной работой. Он внимательно следил за ней. То ли она заметила это, то ли сама заинтересовалась новичком, но только при первой возможности она устремляла на него взгляд своих голубых, как незабудки, и ясных, как летнее небо, глаз. Если бы Марк-Антуан не боялся опоздать в Ка’ Пиццамано, где его ждали, то обязательно задержался бы, чтобы познакомиться с виконтессой. Однако игра грозила затянуться еще на несколько часов, так что он незаметно поднялся и вышел.

Глава 11

БОЛЬШОЙ СОВЕТ

Лаллеман был неприветлив и без лишних слов вручил Марк-Антуану запечатанное послание от Барраса. В нем подтверждалось предыдущее указание Камиллу Лебелю поддерживать дружеские отношения со Светлейшей республикой, но добавлялось, что в настоящий момент желательно дать венецианцам понять, что под бархатной французской перчаткой прячется железная рука. Баррас предлагал потребовать изгнания из пределов Венецианской республики так называемого графа Прованского, который теперь провозгласил себя королем Людовиком XVIII. Гостеприимство, оказываемое ему Венецией, писал директор, может рассматриваться как проявление враждебности по отношению к Франции, поскольку этот самозваный король, обосновавшись в Вероне и превратив ее во второй Кобленц,[1189] активно интригует против Французской республики. Баррас выражал надежду, что его коллеги, не желавшие до сих пор нарушать безмятежную атмосферу, якобы царившую в Венеции, согласятся с ним.

Послание расстроило Марк-Антуана. Он сочувствовал человеку, которого считал своим сувереном и которого гоняли из одного европейского государства в другое, нигде не давая приюта.

Молча сложив письмо и сунув его в карман, он наконец обратил внимание на хмурое выражение, с каким посол глядел на него, опершись локтями на стол.

— Для вас в письме ничего нет, Лаллеман, — сказал он, словно отвечая на немой вопрос посла.

— Вот как? — Лаллеман неловко пошевелился. — Зато у меня есть кое-что для вас. — Вид у него был одновременно грозный и немного смущенный. — Как мне стало известно, британский посол сказал, что Бонапарт добивается союза с Венецией.

Что произвело впечатление на Марк-Антуана в первую очередь, так это четкая работа французской агентурной сети.

— Ну, вы же сами называли его дураком.

— Меня волнуют не его умственные способности, а его информированность. В данном случае то, что он говорит, — правда. Вопрос в том, откуда ему стало это известно, — произнес Лаллеман железным тоном, звучавшим как обвинение.

Сердце Марк-Антуана забилось учащенно, однако его улыбка ничем это не выдала.

— Очень просто, — ответил он. — Я сообщил ему об этом.

Такого ответа Лаллеман явно не ожидал. Получив откровенное подтверждение того, чему он боялся поверить, посол растерялся. Его широкое крестьянское лицо выразило изумление.

— Вы сообщили?

— Ну да, для этого я и нанес ему визит. Разве я вам об этом не говорил?

— Чего не было, того не было, — раздраженно ответил Лаллеман. В нем опять проснулись подозрения. — Вы не объясните, с какой целью вы это сделали?

— Но разве