Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

вы значите для меня с тех пор, как мы дали друг другу этот обет. Для меня большое утешение, что вы знаете правду, что между нами не осталось недомолвок и сомнений. И это как-то оправдывает мой поступок и укрепляет надежду на будущее, когда все останется позади. Потому что до сих пор я хранила это знание в одиночестве, а теперь разделила его с вами — знание того, что, вопреки всему, что они могут сделать со мной, моя душа всегда будет принадлежать вам — та моя вечная сущность, для которой тело лишь временная оболочка, заставляющая ее страдать. — Она уронила на колени веер, который теребила в руках, и взяла его лицо в свои ладони. — Марк, вы верите, что жизнь на земле — это еще не все? Если я, вынужденно ступив на этот путь, причинила вам такую же боль, какую испытываю сама, то неужели вы не можете найти утешение там же, где нахожу его я?

— Найду, Изотта, если придется, — ответил он. — Но точка на этом еще не поставлена, мы сделали еще не все, что в наших силах.

Держа по-прежнему его лицо в своих руках и глядя на него полными слез глазами, она сказала:

— Не мучайте напрасно ни себя, ни меня этими надеждами.

— Надежда — это не мучение, а утешение.

— Но если она не сбывается? Это же страшная мука!

— Когда надежда потеряна. Но до тех пор я буду носить ее в своем сердце. Она нужна мне. Она придает мне мужества. Вы придали мне мужества, Изотта, с тем великодушием, какого не найти ни в ком, кроме вас.

— Да, я хотела придать вам мужества и почерпнуть его у вас. Но не мужества надеяться, ибо надежда лишь приведет к жестокому разочарованию, а мужества терпеть. Смиритесь с неизбежным, дорогой мой, умоляю вас.

— Да, я буду терпеть, — ответил он ясным голосом. — Я буду смиренно ждать развития событий. Но я не стану заказывать реквием, пока больной еще жив.

Он поднялся на ноги и поднял ее вместе с собой, держа за руки. Они стояли прижавшись друг к другу, веер и маска упали с ее коленей на пол.

Раздался стук в дверь, и, прежде чем Марк-Антуан успел ответить, она открылась.

Стоя лицом к двери и обнимая Изотту, он увидел мелькнувшее в проеме испуганное лицо хозяина гостиницы, осознавшего неуместность своего появления, и за его спиной другое лицо, пышущее здоровьем и ничем не омраченное. Хозяин гостиницы тут же захлопнул дверь, и из-за нее донесся громкий гортанный смех, повергший Изотту в полное смятение. Они отшатнулись друг от друга. Марк-Антуан поднял веер и белую маску, которую Изотта поспешно надела плохо слушавшимися ее руками.

— Там кто-то есть за дверью, — прошептала она. — Как же мне уйти?

— Кто бы там ни был, он не посмеет задержать вас, — ответил он и, подойдя к двери, распахнул ее. На пороге стоял хозяин гостиницы, а за ним Вендрамин.

— Этот господин сказал, что он ваш друг и что вы его ждете, — объяснил Баттиста.

Вендрамин улыбнулся широкой понимающей улыбкой:

— Ах, черт побери, этот болван не сказал мне, что у вас дама. Надеюсь, Господь простит меня за то, что я испортил мужчине удовольствие.

Марк-Антуан выпрямился, пряча под невозмутимым видом свое крайнее раздражение:

— Ничего страшного. Дама как раз собиралась уходить.

Изотта направилась к выходу, но Вендрамин и не подумал уступить ей дорогу. Он стоял в дверях, глядя на нее с лукавой усмешкой.

— О мадам, — произнес он елейным галантным тоном, — я не прощу себе, если окажусь причиной изгнания красивой женщины. Умоляю вас, снимите маску и позвольте мне искупить грех вторжения.

— Проще всего искупить его, дав даме пройти, как бы это ни было досадно, — заметил Марк-Антуан.

— Действительно, досадно, — вздохнул Вендрамин и отступил.

Изотта проскользнула мимо него, оставив после себя лишь легкий аромат духов.

Когда Баттиста удалился вслед за ней, Вендрамин закрыл дверь и, подойдя небрежной походкой к Марк-Антуану, хлопнул его по плечу:

— Я вижу, вы не теряете времени. Не пробыв в Венеции и суток, вы уже переняли местные обычаи, на что у других уходят недели. Черт побери, в вас все-таки больше от француза, нежели одно только хорошее произношение.

Дабы не допустить ни малейшего намека на правду, Марк-Антуану пришлось поддержать плоскую шутку и согласиться на роль донжуана. Рассмеявшись, он беспечно махнул рукой:

— В чужой стране чувствуешь себя одиноко, и приходится как-то с этим бороться.

— А она, судя по всему, жеманная штучка. — Вендрамин игриво пихнул его в бок. — И выглядит вполне достойно. Хоть она и была вся укутана, у меня наметанный глаз, разденет и монахиню.

Марк-Антуан решил, что пора сменить тему:

— Вы, кажется, сказали хозяину гостиницы, что я вас жду?

— Надеюсь, вы не разобьете мое сердце, сказав, что вы забыли? Вчера, прощаясь, я обещал заехать утром за вами, чтобы сводить вас во «Флориан». А вы еще в халате… Ну да, конечно, тут была дама…

Марк-Антуан отвернулся, чтобы скрыть отвращение.

— Подождите минуту, я переоденусь.

Марк-Антуан воспользовался этим предлогом и вышел в смежную спальню. Ему надо было остаться хоть на миг в одиночестве, чтобы унялись чувства, вызванные визитом Изотты, и улегся гнев на это крайне несвоевременное вторжение.

Мессер Вендрамин, с улыбкой воображая сцену, которую он прервал своим появлением, медленно направился к балкону. Что-то скрипнуло у него под ногами. Наклонившись, он подобрал предмет, по размерам и форме похожий на половину большой горошины. Освещенный солнцем, он тускло поблескивал на ладони. Вендрамин оглянулся. Дверь в спальню была закрыта. Он вышел на балкон, разглядывая находку. Коварная улыбка тронула его полные губы при мысли, что у него в руках ключ к чужой тайне. Может быть, он когда-нибудь случайно выяснит, кто была неосторожная владелица камня. Он сунул неограненный сапфир в карман жилета, и улыбка его стала еще шире.

Глава 9

ЕГО СВЕТЛОСТЬ

Миновав величественный портал церкви Санта-Мария делла Салюте, они вышли на простор залива Святого Марка. Гондола Вендрамина снаружи имела похоронный вид, как предписывал старинный закон, введенный для борьбы с расточительством, однако фелца, маленькая кабина посредине, была украшена внутри тонкой резьбой и расписана красочными гербами; большие кожаные подушки были декорированы завитками золотого, красного и ультрамаринового цвета. Конечно, это была не такая уж экстравагантная роскошь, однако она как-то не сочеталась с образом бедствующего патриция.

Синьор Леонардо был для Марк-Антуана загадкой — как, впрочем, и вся Венеция, за жизнью которой он наблюдал этим утром. Казалось, все вокруг