Буржуазное достоинство: Почему экономика не может объяснить современный мир - Deirdre Nansen McCloskey

в. иллюстрируют эту проблему своими государственными премиями и промышленным шпионажем, а именно тем, что они не давали полной свободы инновациям. Во Франции, как и в Японии и Османской империи, за разрешением на открытие фабрики нужно было обращаться к государству. При таком отсутствии свободы программа французской элиты (особенно если бы не раздражающие примеры соседей - голландцев, а затем и англичан) осталась бы такой, какой она была на протяжении веков, а именно: сохранение старых устоев, пирог обычаев. Так, по крайней мере, утверждал бы экономист.

Хайек сформулировал это следующим образом: "Нигде свобода не является более важной, чем там, где наше невежество наиболее велико на границах знания, ... где никто не может предсказать". И чем больше "наше" знание, тем больше невежество любого из нас, будь то центральный планировщик или великий ученый. "Чем больше люди знают, - продолжает Хайек, - тем меньше становится доля всех этих знаний, которую может усвоить один ум". Говорят, что Джон Мильтон был последним человеком в Европе, который прочитал все - ну, все на западноевропейских и некоторых мертвых языках. Со времен Мильтона прошло много времени, и теперь у "нас" гораздо больше знаний. Но чем больше социальных знаний, тем острее ощущается необходимость свободных договоренностей, чтобы опробовать ту или иную идею, поскольку ни один ум не может предсказать, чем это закончится. Никто в 1990 году не мог предположить, чем обернется Интернет. Спонтанный порядок, возникающий после изобретения какого-либо устройства или института, часто расходится с замыслом изобретателя. Сперва текстовые сообщения использовались внутри телефонных компаний, работниками на линии, и никто не предполагал, что это станет безумием подростков. Уникальный американский институт межвузовской легкой атлетики уже давно используется клиентами для идентификации племен, отнюдь не преследуя изначальную и декларируемую цель дать молодым людям (и случайному бородатому звонарю) возможность заняться полезным для здоровья спортом. Сами изобретатели, как правило, не знают, какое применение найдет их изобретение. "Предсказывать трудно, - говорил Йоги Берра, - особенно будущее". Натан Розенберг подчеркивает непредсказуемый характер инноваций, отмечая, что компания Bell Labs не хотела патентовать лазер, поскольку ее руководители не видели возможного применения такой глупой игрушки; и что приемы, использовавшиеся для изготовления швейных машин в XIX веке, нашли свое применение в автомобилях в XX. Томас Эдисон полагал, что его записывающие цилиндры будут использоваться в основном для диктовки. Когда кто-то спросил Орвилла Райта, как он думает использовать свой самолет, тот ответил: "В основном в спорте".

Но без нового достоинства купцов и изобретателей никакая свобода инноваций не разбила бы и старого пирога. Так, по крайней мере, утверждает социолог. Иностранцы были поражены тем уважением, с которым в Британии относились к торговле, но при этом отмечали сохраняющуюся у британской аристократии власть и практическую силу. Купцы в Японии и Китае в течение трех тысячелетий были причислены к людям ночного неба. В христианской Европе в течение двух тысячелетий они считались врагами Бога. Инноавиация долгое время рассматривалась как угроза занятости. Поэтому лучшие умы уходили на войну, в политику, в религию, в бюрократию, в поэзию. Некоторые из них продолжают это делать, часто на антибуржуазных основаниях, привитых им церковниками после 1848 года.

Приняв уважение к заключению сделок и нововведениям, а также свободу их совершения, которые были заложены Амстердамом и Лондоном около 1700 г., родился современный мир. Достоинство и свобода были непредсказуемы в своих последствиях, по крайней мере, если смотреть на них из начала XVIII века. Они стали главным современным примером того, что Брайан Артур и Пол Да-вид научили нас называть "зависимостью от пути". Примите достоинство и свободу для буржуазии - и процветайте, причем в удивительно большой степени. Сопротивление таким вульгарным идеям - и предсказуемый застой.5 Достоинство и свобода по-прежнему работают. Возможно, нас уже перестала шокировать их эффективность. Зона специального развития Шэньчжэнь в материковом Китае, пригород Гонконга, за два десятилетия превратилась из маленького поселка в восьмимиллионный мегаполис. Не обошлось, правда, без мерзкой рентоориентированности со стороны партийных деятелей и их друзей. Но в результате такого созидательного разрушения повышаются средние доходы, причем в конечном счете в пользу беднейших слоев населения. Для этого необходимо изменить риторику: перестать сажать миллионеров в тюрьму и начать восхищаться ими; перестать сопротивляться созидательному разрушению и начать хорошо отзываться об инновациях; перестать чрезмерно регулировать рынки и позволить людям заключать сделки, коррумпированные или нет.

В 1776 г. Адам Смит, который изобрел социологию в той же степени, что и экономику, назвал новую смесь "очевидной и простой системой естественной свободы".6 Но мое мнение, как и его, заключается в том, что, как ни странно, эта система не считалась "очевидной и простой" вплоть до XVIII века. В этом и состоит смысл теоретизирования ее как "экстерналии". Во многих кругах она и по сей день вызывает подозрения. До сих пор можно услышать, как люди, не претендующие на глубокие размышления по этому поводу, уверенно заявляют, что рынок, конечно, нуждается в жестком регулировании, или что торговля должна быть справедливой, или что иммиграция должна быть ограничена, или что рабочие места должны быть созданы с помощью государственных программ, или что бизнесмены постоянно обманывают, или что рынки хаотичны, или что чем сложнее экономика, тем больше она нуждается в государственном регулировании, или что банковские или финансовые спекуляции - это грабеж, или что правительственные бюро-кратии всегда справедливы и эффективны. И многие по-прежнему утверждают, что работать профессором, госслужащим или другим непрофессиональным работником гораздо достойнее, чем заключать сделки в сфере финансовых услуг или в оптовой торговле мясом. Такие антибуржуазные люди (многие из них - мои хорошие друзья) не верят в буржуазную аксиому о том, что сделка между двумя свободными взрослыми людьми имеет сильную презумпцию в свою пользу и с практической, и с этической, и с эстетической точки зрения. Они горячо отрицают, что разрешение таких сделок и уважение к их заключителям привело к современному обогащению бедных. Вместо этого, вопреки историческим данным, они считают, что это сделали правительства или профсоюзы.

Однако в конце XVII и особенно в XVIII в. достаточно большое число европейцев было обращено в ретиво-буржуазную веру. Сегодня многие люди во всем мире поверили в рыночные инновации и научились иногда отзываться о них доброжелательно. У бесконечно обновляемых схем защиты, которые пытаются заставить нас делать то, что мы всегда делали, гораздо больше противников, чем в 1600 году. Доказательства того, что дать волю инновациям - это лучший план помощи бедным, становятся все более убедительными: от обогащения бедных европейцев в 1900 году до обогащения бедных индийцев