Буржуазное достоинство: Почему экономика не может объяснить современный мир - Deirdre Nansen McCloskey

случаях даже восстановления". Это правило было древним. "В Фивах, - писал Аристотель с явным одобрением, - существовал закон, согласно которому тот, кто не воздерживался от рынка в течение десяти лет, не мог участвовать в торговле".

Удивительно, но столь древние взгляды изменились. В своей риторике северо-западная европейская элита стала считать буржуазную карьеру почетной. Английский памфлетист-виг писал в 1695 г., что "торговля во все века, пока не прошло более ста лет, считалась презренным занятием, как и сейчас в некоторых могущественных и знаменитых королевствах, и действительно является лишь современной [т.е. очень недавней] системой политики, о которой мало говорят великие писатели и профессора этой науки". "В XVII - начале XVIII вв. в Роттердаме, Бристоле, Глазго, Бостоне, а затем в Руане, Кельне и Стокгольме (хотя шведские дворяне, такие как шведский Генрих VIII, король Густав Ваза, уже давно проявляли интерес к торговле) младшие сыновья дворян и даже дворян вступали на путь буржуазной карьеры. Взять своих крепостных и посадить их на фабрики по производству шерсти, как это сделал граф Вальдштейн на территории нынешней Чехии в 1715 г., не было "буржуазной карьерой". Представители английской верхушки сами попадали на фабрики (правда, освобождаясь от работы у станков). Джон Верни (1640-1717 гг.), второй сын из дворянской семьи Верни, чьи записи дошли до нас с поразительной подробностью, провел одиннадцать лет 1662-1673 гг. в качестве, опять же, низкого фактора для чужой выгоды в Алеппо, как и брат Уолпола. И действительно, почтенные классы в Голландии и Англии давно считали улучшение своего состояния хорошей идеей, хотя не всегда заходили так далеко, чтобы стать фактором в Алеппо.

Историк Тим Бланнинг говорит об этом так: "В прошлом аксиомой английской политической теории было то, что добродетельное государство зависит от традиций гражданского гуманизма, поддерживаемых земельной элитой, независимость которой обеспечивает их добродетель" - таким образом, римское и неоримское теоретизирование до Томаса Джефферсона, а в середине XX века также некоторых британских тори и американских республиканцев. Однако к началу XVIII века в Англии, спустя столетие после ее появления в Нидерландах, "возникла более значительная готовность рассматривать коммерческое общество не как вместилище коррупции, а как вполне легитимную сферу частного общения". Дебаты середины XVIII века, как утверждает политический теоретик Джон Данфорд, сводились к тому, "возможно ли свободное общество, если коммерческая деятельность процветает". Моделями антикоммерческой стороны дебатов, как показали Покок и Скиннер, были республиканский Рим и особенно, из всех кошмарных идеалов, Спарта. Так, в начале дискуссии "Утопия" Томаса Мора с насмешкой отзывалась о коммерции. Коммерция, которой отдавали предпочтение афиняне, а теперь и англичане, ввела бы "роскошь и сладострастие", по условному выражению шотландского лорда-юриста Кеймса, когда дебаты достигли кульминации, что "искоренило бы патриотизм" и уничтожило бы, во всяком случае, древнюю свободу, свободу участия. Как спартанцы победили Афины, так и какая-нибудь более энергичная нация восстанет и победит Британию, или, во всяком случае, остановит восхитительный республиканский "прогресс, столь восхитительный... когда патриотизм является руководящей страстью каждого члена". А поэт Уильям Коупер в 1785 году считал иначе: "Рост власти порождает рост богатства; / Богатство - роскошь, а роскошь - избыток".

Данфорд читает Юма как противника такого гражданского гуманистического взгляда, то есть взгляда, подчеркивающего "примат политического". Коммерция, по мнению Юма, - это хорошо для нас, а грузинский меркантилизм в помощь политическому положению - это плохо для нас. "В этом принижении политической жизни, - пишет Данфорд, - Юм [является] абсолютно современным и [кажется] согласным в важных аспектах с [индивидуализмом] Гоббса и Локка". Гоббс, Локк и Юм представляли собой "вызов, брошенный мыслителями раннего Нового времени пониманию человеческой природы, которое господствовало почти две тысячи лет", причем господствовало и в конфуцианском Китае, и в мусульманском Иране, и в индуистской Индии.

Данфорд не утверждает, что все мы, современные люди, отвергаем националистическую, сакральную, антилюксовую, классическую республиканскую точку зрения. Напротив, он утверждает, что ни одна парадигма не управляет без вызова. Спартанский идеал мы видим в политике левых и правых, зеленых и националистов. Классический республиканизм жив и здравствует на страницах Nation и National Review. В Германии, например, до недавнего времени сохранялась большая социальная дистанция и почтение к различным псевдо- и реальным аристократиям, что привело к плачевным результатам. Секуляризированное христианство, известное как социализм, презирало зарождающуюся буржуазию России, что привело к не менее плачевным результатам. Сегодня даже в оплотах коммерческого благоразумия в Америке и Европе старые модели священника и рыцаря продолжают сиять наряду с новой моделью предпринимателя.

 

Академический эксперт - новый священник, телеполицейский - новый рыцарь. Предприниматель получает порицание - потому что, в конце концов, он зарабатывает неприличные деньги. Некоторые наши герои - бизнесмены (например, Джимми Стюарт в фильме "Замечательная жизнь"), но не многие.

К концу XIX века в почитающих демократию и буржуазию Соединенных Штатах, где не было настоящих аристократов, слово "gen-tleman" - так его называли в обращении, а то и за спиной - стало почти полностью демократическим. Оно означало любого взрослого мужчину, не иммигранта, гражданина европейского происхождения. За пределами старой Конфедерации аристократический жест не вызывал восхищения, во всяком случае, если его практиковали люди, претендующие на аристократический статус. Если же аристократические жесты практиковались пролетариями или буржуа, как в мифе о ковбоях и их начальниках или в возведении Германом Мелвиллом в героический ранг "котлов с жиром", охотящихся на китов, то это было использование языка более ранней культуры для возвышения статуса демократического, а иногда и буржуазного человека. Уолт Уитмен из Нью-Йорка прощался с "королями и замками гордой Европы, с ее священниками, воинственными лордами и придворными дамами, / Перешедшими в ее чертоги, увенчанные коронами и доспехами, / Облитые пурпуром Шекспира, / И овеянные сладкой печальной рифмой Тен-Найсона". Вне церкви крестьянско-христианская святость высмеивалась светским духовенством даже в благочестивой Америке. В 1907 г. Твен так жестко высмеял христианскую науку, что эти мягкие люди (как утверждается, по сомнительным сведениям) поклялись взять на себя обязательство вырезать из книг публичных библиотек любые перепечатки этого сочинения. Коннектикутский янки Твена поражает аристократическую и крестьянскую челядь при дворе короля Артура не джентльменским героизмом в насилии, который он, напротив, считает глупым, а промышленными де-визами. К настоящему времени более 90% американцев при опросах относят себя к квазиджентльменскому "среднему классу", и это словосочетание перестало иметь какой-либо смысл, кроме общего стремления к буржуазной жизни. Это проявляется в терминологии американских выборов, где "средний класс" означает практически всех. ("Не облагай налогом его, не облагай налогом меня, / Обложи налогом того герцога за деревом") Эти слова предполагают, что торговля,