Тропою волков - Анна Хисматуллина

заморскими гостями, нежданно-негаданно решившими отвоевать себе часть чужой земли. А вместо этого потеряли все свои корабли и немалое войско - Агаш тогда, в одиночку, больше десятка чужаков положил, лишился трех пальцев на руке, и правого глаза. А было ему, в ту пору, четырнадцать зим...

- Жениться... - усмехнулся краешком рта Сагир, наблюдая за девчонкой. - Жена на горе дана, сам знаешь! А вот детей, от такой-то кобылки, и правда, дело хорошее... "Невеста" сверкнула на него серыми, точно острая сталь, глазами. Будто поняла, о чем речь! Такую только в жены и брать, чтобы разлад в дом несла, да нож под юбкой точила - отвернись, тут же в спину вонзит.

Ишь, буравит, сверлит - дай волю, в горло вопьется, лаской! Нет женщинам доверия; не зря великие боги, испокон веков, завещали править мужчине. Он и роду честь, и семье защита, добытчик, да воин великий. А женщины... женщины что. Рожать их доля. Да во всем слушаться мужей, отцов, братьев.

Костер потихоньку затухал, рассыпался на рдеющие угольки. Назначенные нести караул парни цепкими взглядами следили за спящей рекой, темнеющими в глубине островка зарослями низкорослых деревьев. Сагир сам сменит их, чуть позже, когда начнет бледнеть на черном бархате неба яркая, холодная луна.

Он завернулся в теплый плащ на густом волчьем меху и закрыл глаза. Крик - страшный, пронзительный, нечеловеческий - разорвал, точно рыбий пузырь, сладкий сон. Костер погас, было темно и, почему-то, очень холодно. Точно не лето сейчас, а зима лютая.

Волосы примерзли к меху плаща, из рта клубнями вырывался белесый пар. Не успев, толком, проснуться, Сагир кошачьим прыжком взвился на ноги - сказалась воинская выучка. Тот не воин, кто спит до последнего, до прилетевшей в бок стрелы подкравшегося кустами врага. Рядом зашевелилось живое, хнычущее.

Хотел мечом полоснуть - оказалась давешняя пленница. Кутаясь в слишком длинный для нее плащ, она подбежала ближе, уцепила за рукав и что-то залопотала. Видно, даже лютый враг показался ей милее неясного ночного страха. Непонятно куда, подевались караульные, почему позволили погаснуть защитнику-огню.

Напал кто? Островок крошечный, шагов двадцать, с всех сторон. Подплыли с берега, под покровом ночи? Но почему не видно луны и звезд, а холодно, точно ледяной Йотун - великан из сказаний северного народа - проглотил корабль и всех, кто на острове.

Крик, разбудивший Сагира, повторился. Ближе, громче; теперь к нему присоединился низкий, раскатистый звук, похожий на рев громадного чудовища. Землю под ногами тряхнуло. Из расползающихся в земле трещин повеяло стылым, мертвым холодом. Заскрипели, точно мельничные жернова, камни. Приютивший войско островок медленно рассыпался на куски...

Глава 13. Дурные вести

Давно звонкое кленовое било на широкой площади Зелограда не созывало народ. Привыкли люди жить мирно, тихо и сыто, под рукой славного князя - Вой Воича. Ни, тебе, войны с соседями, ни лютой напасти, под кровавыми парусами, с далекого северного моря. Давно отвадили бестрашных гостей озоровать в здешних краях. А мелкие усобицы решались быстро, без шума - знал честный люд - князь, народом любимый, куда как суров. Суеты, бесчестья, да лжи не терпит.

Только в это погожее летнее утро собрался народ на площади, вымощенной крепкими дубовыми плахами, из-за вести нежданной. На деревянном помосте, возле била, суетился человечек. Оборванный, встрепанный - ровно его кто по траве возил, да сверху поддавал, колючей веткой. Русые волосы и бородка дыбом стояли, руки тряслись.

- Беда! Народ... люди... беда красная... деревни горят! Бежать надо, за реку, в моря уходить... - Чего блажишь, дурной? Дело сказывай! - рявкнул из толпы местный кузнец, Воротила. - А не то, самому штаны подпалим, то-то загорятся!

Со всех сторон послышались смешки. Оборвашка лишь сильнее выпучил и без того круглые, точно плошки, глаза: - Князя пресветлого звать надо... яма в земле, а в ней огнем горит... сам видал! Лес в дыму, зверья не осталось! И дальше яма ползет! - Ты чей будешь-то, дурило? - кузнец прикинул, какая из окрестных деревень могла нынче недосчитаться юродивого, как водится, заботливо подкармливаемого во всех добрых домах. - Издалече притек? Звать как?

Взъерошенный малый отдышался, утер пот со лба. Закашлялся тяжко, но протянутую ему бутыль с водой оттолкнул, будто яд предлагали. - Жменькой меня кличут. Из Красногусейки... только нет ее больше... яма проглотила. Один и уцелел!

Народ зашептался. Далековато была зажиточная Красногусейка, заслужившая свое название тем, что разводили в ней редкую породу птицы. И не каждый с такой справиться мог; крупные были ярко-рыжие гусаки, с хорошую собаку, с тяжелыми, мощными крыльями. А уж щипались, да клевались - не умеючи, можно без кожи на руках остаться, а не то и вовсе, без глаза.

Зато мясо какое было - жирное, нежное; одним таким гусем самую большую семью накормить можно! И самому князю на стол подать не совестно. Неужто, оттуда выживший в пожаре, диковатый малый притек? А одежонка-то, и правда, местами, будто обгорелая.

- Да где ж такое видано - яма в земле, и горит? - послышались в толпе выкрики. - Откуда же ей взяться? Врешь, небось! - Не вру! Макошью пресветлой клянусь! Нашли у нас парнишки, местные, в лесу какую-то ямину, с кулак размером, в деревне сказывали: огонь у ней на дне видали - да кто им, балаболам, поверит? А седьмицу назад, дымом запахло в деревне - а ночь, а темень... люди, кто в чем, повыскакивали.

И тут, ровнехонько посередине деревни, где дом старейшины был, трещина пошла. Как полыхнуло из нее... и яма в земле расползлась, точно живая. Дома в нее, люди... собаки... я только и уцелел, потому, как ночью не спамши - женка с вечера во двор ночевать выгнала. Сердитенькая она у меня была. Из сарайки ослицу вывел, да гуляли мы с ней, неподалеку, ветерком дышали. А тут... яма...

- Э, дядь... да ты, никак, пьяненький был, вот жена и прогнала, с глаз долой, во двор! Тут не только яма с огнем привидится! - звонко расхохотался молодой кожемяка. Друзья, рядом, так и покатились со смеху. - Еще и добавил, пока с ослицей, напару, в соседнем лесочке дышали!

Ответить зубоскалам Жменька не успел. Простучали по мостовой тяжелые копыта. Всадники на взмыленных скакунах промчались сквозь испуганно зароптавшую толпу. Никому не позволялось пускать коней вскачь посреди города - если только вести не были совсем уж дурные. Первый всадник, не сходя с седла, развернул хрипящего черного коня к толпе.