Тропою волков - Анна Хисматуллина

Битва страшная была; речные воды от крови стали багровыми. Много славных воинов ушло пировать на небеса, в те памятные дни. Тугоры и словене сражались, бок о бок, умирали рядом, и каждый возносил молитву своим богам. Кровь двух великих народов смешивалась, в воде и на земле. А когда одержали победу, назвались братьями. Старый князь повелел - часть дани с прибрежных земель отдавать соседу, в благодарность за помощь.

Тот в долгу не остался - принял Вой Добрынич в дар несколько лошадиных табунов, редкой породы. Не видели княжеские люди, до тех пор, такой красоты: сошли с корабельных палуб, на берег, кони и кобылы, тонконогие, белее горного снега.

Длинные гривы серебром отливали - точь-в точь единороги, сказочные. И разумные те кони оказались: хозяина признавали одного, и на всю жизнь. А шли за ним - умницы - в огонь и воду. Шептались, что самый крупный и красивый конь, доставшийся князю взамен погибшего в битве с северными ворогами любимца, бегал столь быстро, что копыта его почти не касались земли...

Дружба сохранялась много зим, покуда власть не перешла от отцов, к сыновьям. Увы, не в отца удался юный Аза. Жадность и жестокость нового царя даже собственных людей приводила в содрогание. Со временем мало ему стало и той щедрой дани, получаемой, по уговору, с прибрежных соседских земель. Долго терпел его молодой князь, но любому терпению конец настает.

Когда начали люди Азы озоровать в приречных селениях, хватать девок, да требовать с местных жителей двойной дани, осерчал Воич. Отправился с верными соратниками выгонять невежливых обратно, за реку. А когда заупрямились горячие юные тугорцы, стали именем своего царя выхваляться, не утерпел. Скрутили воины наглецов, выдрали, посадили, связанных, в лодью, да так, без штанов, и отправили обратно, к царю.

Долго мотало судно, без кормщика, по реке, пока свои же не подобрали. А с наказанными к царю тугорскому и весть пришла: больше дани в тех краях ему не видать. До битвы смертельной не дошло, в тот раз, не дурак был Аза Хаматович. Но и обиды не забыл; сколько зим уж миновало... а теперь вот, значит, решился на месть. Знать, силенок подкопил, да в союзники себе нашел, кого посильнее. Что ж - хочет войны - будет ему...

- Хочет - получит, сполна, - губы князя едва шевельнулись, но стоявшие поблизости воины повернули головы. Ни один ни слова не проронил, да и незачем. Князь есть князь - скажет: завтра в бой, и пойдут они в бой. Вой Воича дружина любила, как отца, и трусов в ней не было. А невидимые тучи над родной землей все сгущались...

Глава 12. Ночь на острове

Полонянка брыкалась, пищала из последних силенок, пыталась кусаться. Сагир больно дернул ее за русую косу, задрал подол вышитой рубахи и навалился сверху. Девчонка затрепыхалась, точно выброшенная на песок рыбешка, потом стихла. Только всхлипывала и лопотала что-то, на незнакомом языке.

- Хороша! Ох, и хороша... - Сагир поднялся, оправил на себе порты. - Чтобы до самого торжища никто не тронул, слышали? Есть у меня знакомый торговец, за такую втройне даст, если живой довезем! Дюжие парни на палубе отозвались одобрительным смехом. Всем известно - лучше хорошей, сочной девки - только хороший мешок золота. А на него, хоть десяток таких! Которые, к тому же, и кусаться не станут, сами обнимут, согреют, да вина душистого в чарку нальют.

Прихрамывая, подошел к предводителю крепко сбитый немолодой кормщик - Аташ. Сколько зим Сагир ходил под парусом, столько же - стоял возле правила Аташ, не было ему замены. Друг верный, советчик мудрый - правил он судном еще когда сам Сагир только на палубу корабельную впервые взошел.

- Не нравятся мне волны, Казиш... скверное говорят! Казиш - так звали предводителя тугорского войска, еще до того, как разрубил он на две половины оскорбившего его невежу. Ровнехонько распалось тело обидчика, под острой саблей - так и прозвище дали юному мстителю - Сагир. По тугорски - сабля.

Никто, с тех пор, старым именем его и звать не смел, кроме Аташа. Седоусый воин, видевший, как рос могучий парень, и сам в первый раз приставивший несмышленыша к кормилу, нисколько не боялся его гнева. Знал - любит его горячий, вспыльчивый Сагир.

- Что же не так с ними, отец? - волны мерно плескали о борт корабля, ровный свежий ветер надувал шелковые, зеленые с золотом, паруса. И небо казалось чистым, никакая зловещая тень не блазнилась в бескрайней свежей сини.

Другой бы лишь усмехнулся: "Стар ты, уже, усатый, везде подвох чуешь, пора нового кормщика искать..." Сагир своему доверял, безоговорочно. - Сколько раз в здешних местах ходили; вода глубокая, дна не найти. Чуть дальше, возле трех скал, течение сильное, всегда стороной корабль отвожу. А тут - волны конями дыбятся, взгляни сам, Казиш - ровно, под нами дно, близко! Да откуда ж ему взяться, в этих-то водах?

Предводитель тугорский прищурил светлые, как лед, глаза, вгляделся вдаль. Картина привычная, да все не та. Будто и три скалы, прозванные Тремя Сестрами, сами на себя не похожи. Те, да другие... или злобные морские духи-драконы, ныне, гневливы? Не по вкусу им оказался жирный гусь, брошенный в воду, перед самым походом?

- Правим к берегу, - решительно, не обращая внимания на удивленный ропот парней, скомандовал Сагир. - Недалеко, за скалами, островок есть, на нем и заночуем! Сказано - сделано. Скоро мореходы высадились на каменистый берег, Затеплился уютный костерок, полетели в небо малиновые искры.

Парни весело переговаривались, пуская по кругу чарки со сладким вином. Полонянка сидела тут же, укрытая шерстяным плащом, и все равно, била бедняжку жестокая дрожь. Кто-то из ребят Сагировых пожалел - сунул и ей чарку, для согреву. Парни весело загоготали, когда взъерошенная, точно мокрая птаха, девчонка, выхватила посудину и осушила тремя глотками. Потом, с жадностью, не обращая внимания на любопытные взгляды, набросилась на еду: вяленное мясо, запеченого в углях окуня, толстые лепешки с сыром.

- Боевая девица, - Сагир покосился на прокушенный палец. - Такая и в битве не пропадет... себе оставить, что ли? - А ты женись! У такой детки из чрева не успеют выйти - уже воинами станут! - осклабился крепко сбитый Агаш, с густой черной бородой и одним, лукавым синим глазом.

Второй он потерял в самой первой своей битве, когда сошлись тугоры с