Стихотворения и поэмы - Борис Ручьев

1935-1936

Весна

Всю ту зимушку седую,как я жил, не знаю сам,и горюя и бедуяпо особенным глазам.Как два раза на неделепо снегам хотел пойти,как суровые метели заметали все пути...

Как пришел я в полночь мая,соблюдая тишину,задыхаясь, замирая,к соловьевскому окнупро любовь свою сказать,Александру в жены звать.— Александра Соловьева,ты забыла ли давно —двадцать пять минут второго,неизвестный стук в окно?Вышла в сени по ковру,улыбнулась не к добру,вышла с талыми глазами,вся в истоме, вся в жару.Будто пчелы с вешних сотна лице сбирали мед,да ослепли медоноски,всю изжалили впотьмах, —две медовые полоскиприкипели на губах.Кудри сбиты и развиты,пали замертво к плечам,плечи белые повитыв крылья черного плаща.Плащ до самого следа,сверху звезды в два ряда,плащ тяжелый, вороненый,весь зеркальный, как вода.Перелетные зарницына волнах его горят,самолеты на петлицахк небу медленно летят...И ударил с неба гром,улыбнулся я с трудом:— Вот, — сказал я, —здравствуй, что ли.Я — стучался под окном.Объясни мне, сделай милость,если дома ты одна,в чью одежду нарядилась,от кого пьяным-пьяна?..Покраснела Александра,погасила в сенях свет.И сказала Александра:— Александры дома нет...Александра Соловьева,как бежал я до огняот холодного, ночногосоловьевского окна!Над землею птичьи стаиптичьи свадьбы засвистали.Я шатаясь шел впередот калиток до ворот.И лежала в реках мая,палисады окрыля,в тайных криках, как немая,оперенная земля,вся — в непряденном шелку,вся — в березовом соку.

1935-1936

Обоянка

По лесам краснела земляника,реки наземь падали со скал...От соленой Камы до Яикаисходил я каменный Урал.Ставил я в горах цеха из стали,доставал я уголь на-гора,и меня часами награждали,пили чай со мной директора.В праздники ходил я на гулянки,по садам бродил в вечерний час,и глядели на меня горянки,нипочем не отрывая глаз.По дорогам, низким и высоким,медленно теряя дни свои,я живу — душевно одинокимтолько с точки зрения любви.Словом, в жизни многому ученый,знавший много счастья, много бед,не имел я счастья знать девчонок,равных в обаянии тебе.Не имел я чести строить в яви,видеть и во сне, и наявугорода, сравнимого по славес городом, в котором я живу.Где с тобой проходим спозаранкупо широким улицам вдвоем,горлинка залетная, горянка,горенько нежданное мое.Видел я глаза орлиц и ланей,соловьих и диких голубят,но такие — синие в тумане,голубые в полдень — у тебя.Выйдешь в ельник — ельник станет вровень,в горы глянешь — горы позовут,улыбнешься — за твое здоровьеземляника подпалит траву.А купаться вздумаешь под кручей,прыгнешь в воду ласточкой летучей,вспыхнет сердце, словно от огня,и плывешь по той воде кипучей,над водою плечи приподняв...На какой, скажи, реке заветной,полуденным солнышком согрет,твой родной, садовый, семицветный,дальний Обояньский сельсовет?На Дону ли тихом, на Кубани —все равно, имею я в виду:обаятельнее Обояни —на земле селений не найду.Не найду в цветах — желтее меду,в горной вишне — влаги огневой,не найду на белом свете сродусерденька желанней твоего.Петь мне без тебя не довелось бы,без тебя темно в средине дня,и прошу я в превеликой просьбе —выйди, что ли, замуж за меня.Не хвалюсь одеждой и достатком,но имею честь сказать одно:никогда я не считаю сладкимгорькое, веселое вино.И долит меня большая вера,до того долит, что нету слов,что экзамен сдам на инженера —вечного строителя домов.Никакому горю непокорный,каждый день тобою дорожа,скоро стану строить город горныйпо большим московским чертежам.Вот и встанет он несокрушимо,облицован камнем голубым,засияют горные вершины,как родные сестры, перед ним.Обоянкой звать тебя я стану.— Обоянка, — я тебе скажу, —не спеша деревья вырастаютровнями второму этажу.Нет в садах зеленых с теми сходства,что растут в твоей родной степи.Поступи в контору садоводства,садоводом главным поступи.Чтоб вокруг домов да вкруг кварталов,затопив долину, все плыла,птицами свистела, зацветала,поднимала пену добелаи вставала выше крыш зеркальныхв вечер поздний, в утреннюю рань,в ягодах медовых и миндальных,вся в цветах и звездах — Обоянь!

1937

Стихи о далеких битвах

В годы Великой Отечественной войны я, как и многие другие, осужденные по несправедливым политическим обвинениям, стремился и не мог попасть на фронт.

Осенью 1941 года, после тяжелых ожогов при пожаре тайги, я попал в больницу Оймяконского дорожного участка Дальстроя. В три месяца преодолев острый кризисный период — заражение крови, едва избежав ампутации правой ноги и немного отдышавшись на больничной койке, я вновь — после четырехлетнего перерыва — начал писать стихи и уже с того времени, живя на Колыме, писать не бросал.

«Стихи о далеких битвах» — первые из написанных тогда мною в январе или феврале 1942 года в больнице, еще в тяжелом болезненном состоянии, когда постоянный бред уже сменялся порой ощущением ясного возврата сознания, жизни. Но душа не могла быть без святого, животворного чувства поэзии и, оживая, требовала слова, откровения, исповеди.

Отшлифовывать слабые строки стихов не могу, они дороги мне, как подлинная запись моих колымских переживаний, самых первых, что вновь бросили меня к поэзии и возвратили к жизни.

1

За счастье и за мир родного краяи мне пора бы с братьями в строю,оружие в руках своих сжимая,с врагом заклятым встретиться в бою....Но далеко колышутся знамена,друзья мои идут в смертельный бой...И в чутких снах долины Оймяконаотгул боев я слышу над собой.И в нетерпенье, радостей не зная,все жду я — сокол, скованный кольцом, —когда же мне страна моя роднаяприкажет встать и назовет бойцом.

2

В неистовых болях, в несносной тоске,и днем мне и ночью не спится,дышу я, как рыба на жарком песке,на койке полярной больницы.И вижу вдали — в полумгле голубой —над родиной тучи, на родине бой.В огне золотые мои города,поля мои дымом повиты,от тихого Дона до невского льдав громах не кончаются битвы.И снова в атаку, штыками грозя,червонные звезды проносят друзья.Родные, с кем рос я, работал и жил,заводы и станции строя,с кем русых веселых девчонок любил,смеясь и страдая порою.И мнится, что я за бойцами иду,повязки, как цепи, срывая в бреду.Кричу я, за строем бросаясь скорей:— Я с вами, я с вами, ребята!Я долго бежал от полярных морей...Я друг ваш, а стану за брата...Святое молчанье пред битвой храня,бойцы, улыбаясь, встречают меня.На каске звезда горяча, горяча...От тяжести голову кружитжелезною ношей на тонких плечахмое огневое оружье...От боли шатаясь, с бойцами иду,повязки, как цепи, срывая в бреду.

3

Боюсь я, что поздно свобода придет...Растает на реках расколотый лед,раскроют ворота и скажут: — Иди!И счастье и слава твои впереди...Приду я в Россию. Утихла гроза.Навстречу мне женка прищурит глаза:— Здорово, соколик! Здорово, мой свет!А где ты, соколик, шатался сто лет?Друзья твои прямо прошли сквозь войнуи кровью своей отстояли страну.Им вечная слава, почет без конца,а ты, как бродяга, стоишь у крыльца...Обижусь на женку, как сыч, загрущу,по старым квартирам друзей поищу.— Ни за что ни про что попал я в беду,откройте, ребята, я еле бреду.В груди пересохло и в горле печет...Но вижу в друзьях я большой недочет.Растут незабудки на бровках могил.А я вас, ребята, как братьев любил.До синих цветов припаду головой,а мертвые спросят:— Зачем ты живой?Ты, видно, в боях не стоял до конца,что сердце свое уберег от свинца?Стучит твое сердце набатом в груди,оставь нас, товарищ... Прощай — и иди!..Повсюду, повсюду бушует молва,как немцев грозою разила Москва,горел Севастополь и Киев страдал.Шумят, вспоминая бои, города...Гудят города день и ночь напролет,в ожогах и ранах пирует народ.Отставив винтовки, надев ордена,бойцы отдыхают за чаркой вина.Мне скажут:— Куда ты идешь, нелюдим?Садись-ка за стол, посидим, подымим.Ты выпей вина да похвастай, где был,незваных гостей по-хозяйски ли бил?Иль с неба, иль с тылу, иль запросто в лобзаморскую нечисть вгонял ты во гроб?.....Мне пир как похмелье, минута что год,и хлеб словно камень, и хмель не берет...И думать нельзя, и не думать нельзя...Прости меня, женка, простите, друзья!У дальнего моря я долю кляну,что в горькой разлуке живу я в войну,что в первой цепи не шагаю в боюи люди не знают про доблесть мою.

1942