По дороге в Вержавск - Олег Николаевич Ермаков

загорелся идеей написать Лесную Одигитрию. С тех пор он создал уже десяток эскизов. Илья видел их. Но Глебу все кажется скверным, и он снова и снова пробует. От Ильи он услышал об Оковском лесе и о Вержавске. И на его эскизах появился город-мираж.

Вержавск… Это название сейчас обдавало Илью каким-то жаром. В этом слове чудилось что-то невероятное, в нем была свобода или обещание свободы, любви.

59

С хромающим Глебом Смядынским они дошагали до дома Мушкетовых на улице Музейной, Музэумштрассе, а раньше была Краснознаменная. Даже в теплые летние дни Глеб носил плащ и шляпу, потому что зяб. Прохожие, русские и немцы, оглядывались на него. На его осунувшемся худом лице с темной бородкой огромно темнели глаза. Шел он, опираясь на трость, ее нашел Илья в одном из дворов. Среди руин валялись всякие предметы. Правда, сейчас смоляне уже все пособирали и, что им не нужно было, понесли на рынок на Сенной площади за Днепром. Немцам строго запрещалось посещать этот рынок, но находились и среди своих покупатели старинных дорогих предметов, икон и даже книг. Возможно, они потом предлагали это немцам в приватной обстановке. Да и немцы все-таки заглядывали на рынок. Запрещалась там и торговля спиртным, но его спокойно продавали сапожники, часовщики и прочие мастеровые, получавшие зачастую от немцев натуральную плату: шоколад, кофе, чай, коньяк, шнапс, табак. Конечно, спиртное и табак да еще соль практически были валютой. Илья, по совету Мушкетова, время от времени наведывался на Сенную, чтобы вовремя пресечь торговлю крадеными экспонатами из музеев, книгами из разоренной главной библиотеки Смоленска, а также из вскрытой библиотеки пединститута. Илья и Мушкетов с женой участвовали в этой операции вместе с преподавателями: одну из комнат библиотеки попросту замуровали, сделали кирпичную кладку, прежде до потолка набив помещение книгами. И некоторое время никто не обращал внимания на эту кладку и не искал пропавшие книги. Илья чувствовал себя каким-то египетским жрецом, замуровавшим сокровища фараонов при нашествии гиксосов.

Но объявившийся Гузьменков завернул как-то в институт и пошел коридорами, вынюхивая… Он-то и обнаружил кладку и навел туда представителей штаба Розенберга. Кладку разбили кувалдами.

А разгромленная библиотека на Большой Советской, то бишь Хауптштрассе, горела, ее растаскивали. Но потом бургомистр Меньшагин распорядился уцелевшие книги перевозить на Соборный двор, в бывшую Предтеченскую церковь. Там и были собраны уцелевшие книги из этой библиотеки и библиотеки пединститута. Меньшагин хотел открыть здесь публичную библиотеку. Но штаб Розенберга воспретил это делать и нанял несколько женщин, которые и занялись кропотливой сортировкой книг. Книги коммунистические сжигались. Книги по медицине, музыке и сельскому хозяйству, военной технике с уставами Красной Армии, складывались в особые ящики. Среди других отыскивались наиболее старые и ценные. Дело шло медленно. Иногда на базаре появлялись книги прошлого века, и позапрошлого, и книги семнадцатого века. Илья изымал их. У него была бумага с печатью и подписью бургомистра Меньшагина, наделявшая его такими полномочиями. Но в некоторых случаях он все же платил, на эти цели ему выделялась скромная сумма. Бывало, что продавец шатался от голода и был едва жив, еле удерживая фолиант слабыми руками. Так книги превращались в хлебы. Но эти книги доставлялись в дом Вельзевула, Петкевича Филиппа Ахромеевича, а не на Соборный двор, в распоряжение сотрудников штаба Розенберга. Было сильное подозрение, что штабисты рано или поздно отправят книги в Германию. И не только книги, но и музейные экспонаты. Поэтому опись составлялась с пробелами, и смоленские древности переносились в хранилище, устроенное в подвале дома Петкевича, жившего за крепостной стеной на Рачевке. Удивительно, но дома, даже и деревянные на той стороне восточной части крепостной стены совсем не пострадали. Петкевич жил в доме двухэтажном, и верхний этаж был деревянный, а вот нижний каменный, с большим подвалом. Правда, в этом доме обитали и еще жильцы. От них приходилось тоже таиться. Так что и это дело продвигалось очень медленно.

С базарными инспекциями Ильи была связана еще и слабая надежда на обнаружение Одигитрии.

По дороге Илья рассказал Глебу о пленных и о том, что среди них мог оказаться друг детства Сенька Дерюжные Крылья.

– Если это правда, надо его вытаскивать, – проговорил Глеб, покашливая.

Мушкетовы так и остались в своем доме, в котором до войны жили. Край дома был разрушен бомбой, но несколько квартир и квартира Мушкетовых, в том числе, уцелели. Это была квартира из больших двух комнат и кухни. Разумеется, все стены в обеих комнатах были увешаны картинами, да и в кухне на стене висели два натюрморта – с антоновскими яблоками и виноградом и бутылками.

Гостей встречал дружелюбным лаем сеттер. Из кухни шел аромат ухи. На полу был расстелен большой ковер. Посредине комнаты стоял многоугольный стол на единой основе в виде лесного пня. Углы были неравны, одни длиннее, другие короче, и это создавало тревожное ощущение чего-то неупорядоченного, многозначного. В углу деревянный скрипач с узким лицом водил смычком по струнам-корням корявой скрипки. А в другом углу возвышалась пузатая китайская ваза, но украшенная русскими красными конями с лебедиными шеями и тонкими березками.

Виталий Ильич громко сказал из соседней комнаты, что он занят, через десять минут закончит.

– Но должен же виновник натюрморта поглядеть! – возразила Наталья Михайловна.

– Хорошо, пусть зайдут.

И Глеб с Ильей, переглянувшись, вошли в другую комнату. Здесь была мастерская. Картины висели на стенах и стояли по нескольку штук прислоненными к стенам. Пахло красками и потом. У окна за мольбертом переступал с ноги на ногу Виталий Ильич с мокрым одутловатым лицом. И можно было решить, что он исполняет какой-то танец. Паркет поскрипывал. На Виталии Ильиче была серая рабочая парусиновая куртка, перепачканная застарелыми красками, и такие же просторные штаны. Глеб с Ильей боязливо приближались.

– Твой улов теперь мой, – сказал Виталий Ильич, отступая.

На небольшом картоне были написаны масляной краской две рыбины: зеленоватая щука и переливчатый сизый голубоватый голавль с ярко-красными плавниками.

– Надо еще дорабатывать, – проговорил Виталий Ильич. – Но главное схвачено. И мне пришлось спешить! Хозяйка стояла с ножом надо мной.

– Мой улов, – признал Илья, покосившись на Глеба. – И он свежее, чем утром, под Красной башней.

Виталий Ильич снисходительно покачивал головой и смотрел на натюрморт, поправляя пенсне.

– А что скажет профессионал? – спросил он у Глеба.

Глеб кашлянул, потеребил свою бороденку.

– Великолепно, Виталий Ильич… хм… гм…

Голос у него был сиплый, рваный, стариковский. А когда-то Глеб Смядынский кружил головы смоленским дивам пением под гитару.

– Но что? Что? Я