Галерея женщин - Теодор Драйзер

лицом всех своих помыслов и надежд, связанных с работой, он часто противился самой мысли о работе в этой обстановке. Что, работать? Здесь, сейчас? «Перестань, куда ты торопишься? Ты должен созреть для работы, иначе не напишешь того, на что способен. Давай еще немного это обмозгуем. Еще не все детали в голове отложились». С этими словами все наши благие помыслы и намерения решительно отметались, и он погружался в состояние dolce far niente – восхитительного безделья, – которое, скажу честно, играло важнейшую роль в его жизни. И вот, проведя с ним на этом острове пять недель, как я сейчас понимаю, сколь прелестных, столь и бесполезных, я обнаружил, что заставить его плодотворно трудиться невозможно. Он предпочитал нежиться на песке, качаться в гамаке, полулежать в тени на скале, задумчиво мечтать, глядя на море – чарующее зрелище. Я же, созерцая это его состояние, был склонен заключить, что лучше бы природа, жизнь или что-то еще освободили Уинни от надобности трудиться, тогда ему вполне хватило бы одной Роны.

Впрочем, с другой стороны, когда здесь была Рона, я думал о нем иначе. Она ни в коей мере не преклонялась перед красотой так, как он. Наоборот, для нее воплощением красоты, как мне кажется, был он сам, и ничто другое. Это он делал ее до боли счастливой. Ныне ты вознес меня в рай! Но как он ее там удержит? Не споткнется ли она, не упадет ли с этих хрустальных вершин, если он отпустит ее руку? Еще как упадет, я в этом не сомневался. Отсюда и жажда в ее глазах, эта пугающая и безнадежная тяга к нему. Все это было мне очевидно, я знал, каков будет конец. Наверное, она смутно понимала, что я это вижу, и ненавидела меня за это. Я – змей в эдемском саду. Мефистофель, который подглядывает из цветистых и ароматных кущей.

Через какое-то время я вызвал Уинни на разговор объяснить, насколько все это неправильно. Мы не работаем. Может, мне уехать и заняться своими делами? Нет, ничего такого он не желал и слышать. Я что, хочу его здесь бросить? Это жестоко! Несправедливо! «Господи, – как-то воскликнул я в сердцах, – ну и вляпался же я! Все так хорошо начиналось – и чтобы так ужасно оборвалось, возможно навсегда!»

Короче, я остался – и стал свидетелем того, как он переменился к Роне. В нем вдруг появилась какая-то резкость, он стал ею командовать, проявлять нетерпение, прежнее счастье куда-то улетучилось. Однажды, когда она была одна и думала, что ее никто не видит, я застал ее плачущей. Причина – морская прогулка под парусом. Морячкой она ни в коем случае не была и часто говорила, что ей спокойнее на суше. Но он и не думал ее слушать. Наоборот, когда ветер разбушевался и волны накинулись на наше суденышко, он оставил свое место у штурвала и велел Роне взять рулевое колесо. Результат оказался плачевным. Рона всегда заботилась о том, как она выглядит, – прическа, шарфик, юбка, чулки. Вот она и бросила руль и давай приводить себя в порядок. Лодка потеряла управление, беспомощно запрыгала по волнам, и все мы подверглись серьезной опасности – сейчас перевернемся! Уинни пришел в ярость.

– Рона, что ты творишь? Я тебе что велел делать? Как можно отпускать штурвал? Нашла место причесываться! На берегу приведешь себя в порядок! Или когда штурвал возьму я!

В его голосе, к моему удивлению, звенели суровые нотки – эдакий недовольный наставник. И никакого интереса к ее красоте.

Помню, однажды летним вечером мы плыли к острову Бадж, туда от нас миля с лишним. Плыли на четырнадцатифутовом паруснике, нашем единственном транспортном средстве, кроме шлюпки. Треугольный парус так и рвался из гнезд, в которые был закреплен, рулевое колесо тоже слегка болталось. Вокруг бежали и пенились волны, нос все время вздымался вверх. Рона, как обычно, прихватила с собой набор туалетных принадлежностей, на поясе сумочка с золотой цепочкой. Перед прогулкой Уинни ее выбранил – как она будет управлять парусником, эти игрушки надо оставить дома! Она ответила, что без них никак, но она будет внимательной. Какое-то время ей это удавалось, и лодка прибавила ходу, понеслась мимо скал у края острова и вышла в открытое море со скоростью, от которой становилось не по себе. Над головой клубились мрачные облака.

Вскоре завязался какой-то пустяковый разговор, и Рона отвлеклась от штурвала. Занялась своими безделушками и слишком сильно потянула за канат. Лодка сбилась с курса.

– Рона! – крикнул Уинни. – Внимательней!

Она вздрогнула и, вместо того чтобы исправиться, дернула канат еще сильнее, ветер подхватил парус, и перекладина пролетела над нашими головами, мы только успели пригнуться. Канат вырвало у нее из рук, и нас развернуло боком к набегавшей волне, а вторая нас уже здорово окатила. Прекрасно, подумал я, не ровен час, все окажемся в воде. Но Рону мне было жалко. Да она и сама переживала, это все видели. Она яростно вцепилась в канат, но именно этого делать не следовало. Парус затрепетал у самого носа, нас стало кидать из стороны в сторону. Я сидел впереди всех и попробовал дотянуться до паруса, чтобы вернуть лодке равновесие, а Уинни схватил весло и стал грести. Наконец я поймал парус, Уинни схватил канат, положение исправилось. И тут он на нее набросился.

– У тебя плохо с головой? – прошипел он. – Когда ты научишься управлять парусником?

Она вспыхнула, в глазах зажегся огонь.

– Пожалуйста, не говори со мной в таком тоне, – ответила она. А потом чуть тише, но решительно добавила: – Или сам бери штурвал.

На нее было жалко смотреть.

– Нет! – вскричал Уинни настойчиво. – Либо ты рулишь как надо, либо мы с тобой больше не плаваем!

Ого, подумал я, вот это командир, а у самого ни гроша за душой, ведь и яхта, и домик, и остров, и даже она сама – все это ему не принадлежит. Я отвел глаза в сторону, но успел перехватить ее беспомощный взгляд. Она прикусила губу и снова взялась