Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

ей соседский парень, которому она когда-то подарила свой железный медальон.

И все-таки она ждала.

У нее был такой счастливый вид, что Ярош Раубич склонился к ней. Глаза без райка виновато улыбнулись.

— Что с тобою, доня?

— Ничего, — нескладно ответила она. — Мне кажется, должно что-то случиться.

— У тебя всегда должно что-то случиться, — заметил степен­ный Франс.

Наталка кинулась защищать свою покровительницу, хотя и бо­ялась, что могут раздумать и отвезут назад.

— И непременно случится... Непременно... Ты не трогай ее, Франс.

— А что тут делает черна галка? — спросил Франс. — Неужели тоже на бал?

Наталя утихла. Но тут отец неодобрительно взглянул на Франса.

— Нельзя так, — произнес он, и пани Эвелина поддержала его.

Тогда сунул свои три гроша синеглазый акварельный Стась:

— Франс думает, такой уж он взрослый пан, чтобы на Майку сипеть. Сам бы никогда не попросил матушку, чтобы нас на бал забрали. Сам бы за всех отпел, отплясал... И съел бы тоже... один...

Франс засмеялся. Поднял Стася на руки и прижал свеженькое лицо брата к своему матово-бледному лицу.

— Ну извини... Извини меня, желанный Стах. Ей-богу, не буду.

А пан Раубич смотрел на детей и думал, что Франс взрослый парень. Да и Майка уже почти взрослая паненка... Он думал и с мучительной улыбкой, словно каторжник свою цепь, вертел же­лезный браслет с трилистником, всадником и шиповником на хол­мике. Вертел вокруг запястья руки.

...Итальянские аркады белого дворца, перечеркнутые черными факелами тополей, открылись в конце аллеи. Пылали сплошные окна. По кругу медленно подъезжали к лестнице кареты и брички. Плыла по ступенькам вверх пестрая толпа.

Майка сошла на землю и, рядом с Франсом, двинулась навстре­чу музыке, свету, душистой теплоте. Музыка пела что-то весеннее, такое мягкое и страстное, что слезы просились на глаза.

Ей казалось, что это не ступеньки ведут ее вверх, а что это она сама вырастает выше и выше, вплоть до добрых певучих звезд. Словно скрипки пели в душе, и от той высоты, на которой она находилась, счастливо и испуганно падало сердце. Вот-вот обо­рвешься и полетишь вниз. И будешь падать вечно. И не будет этому конца.

На верхней ступеньке стоял Вежа с паном Юрием и пани Антонидой.

— Раубич, — тихо произнес старик. — Радость, радость мне... А ты слышал, что царек сказал на приеме московских предводи­телей дворянства?

Поднял палец.

«Существующий порядок владения душами не может оставаться неизменным...» O! Как думаешь, радость?

Широковатое в челюстях лицо Раубича заиграло жесткими мускулами. Тень легла в глазницах.

— Если бы это от чистого сердца — радость была бы. А так, по-моему, что-то вроде предложения Брониборского. Говорит о радости, а у самого челюсти, как у голавля, хищные.

— И я думаю, — иронически улыбнулся дед. — В либерализм играет. Как его дядя. Ну и закончит тоже... соответственно... Гули все... Les merveilles gymnastiques.

Узкая, до смешного маленькая ручка пани Антониды тронула деда за локоть.

— Отец, тут дети.

Дед замолчал. Потом взглянул на невестку и довольно добродушно улыбнулся. Он очень смягчился к невестке за эти году: был благодарен за внука.

— Пани Эвелина, — улыбнулся пан Юрий, — радость райская, что приехали... Франс, вы важны, как магистр масонов... А Стах... Нет, смотрите вы, какой наш Стах... А ты, Наталенька, все моло­деешь. Что с тобой дальше будет, олененок?

Смеялись снежные зубы.

— И Майка, — неожиданно серьезно заговорил он, — Вы се­годня изумительны, Майка... Алесь сейчас придет. Он пошел раз­местить хлопцев.

Вежа смотрел на Майку.

— Ты? — спросил он. — Сколько ж это?

— Шестнадцать, — ответила пани Эвелина.

— Та-ак. Пожалуй, теперь уже тебя не назовешь чертиком...

— Что удивительного, — пояснил Раубич. — Окончила институт.

Детей отвели в их зал, в тот самый, где когда-то дети разбили вазу. Майка вспомнила: черепок с хвостом синей рыбки до сих пор лежит в шкатулочке.

В зале лакеи скребли восковые свечи на дубовые кирпичи пола. Дети потом, танцуя, разнесут все ногами. Будет лучше, нежели специально натереть.

Майка смотрела, как радостно бросились друг к другу в объ­ятия синеглазый вальяжный Стась и мягкий, нежный Вацек, такой похожий и одновременно такой не похожий на старшего брата: гибкий, нервный, чистый, как прозрачная льдинка. Наталя прыга­ла вокруг них, хлопая в ладошки и смеясь так, что в горле словно колокольчик звенел. Смеялась и закатывала глаза. Очень радова­лась, что взяли.

Майке сразу подумалось: «А нам теперь сюда, в эту комнату, уже нельзя. Мы теперь взрослые».

На миг пришло сожаление. А потом опять возвратилась радость.

Она вступала в зал с тем же чувством, что и прежде. Видела, как от двери смотрят на нее глаза пана Юрия и пани Антониды. Смотрят с каким-то осторожным ожиданием. И в сердце родился неосмысленный протест: «Зачем они так смотрят на меня?»

Мысль сразу же исчезла. Так как пестрая стайка людей окру­жила ее.

— Это кто? Бог мой! Ядя! Яденька!

Яденька стояла все такая самая, все так же похожая на куклу. Но она была... она была едва ли не с Майку ростом. Тоненькая, изящная...

— Маюнька! Маюнька! — смеются синие глаза.

А потом пошло. Черный улыбчивый Янка и его руки, сильно сжимающие ее ладошки.

— Майка! Майка! — смотрит в глаза, словно не верит. — Как мы рады! Как обрадуется Алесь!

— Тебе хорошо, Янка?

— Мне хорошо. Я теперь сын, нареченный Ян Клейна.

...Куда это смотрит мимо нее длинный, такой «постаревший» Янка?

Михалина посмотрела туда, и в тот же момент на хорах запели скрипки. Словно специально. И от их задумчивого пения опять глубоко упало сердце.

В пяти шагах от нее стоял Алесь и странно, словно испуганно, словно не узнал, смотрел ей в глаза.

Она тоже не сразу узнала его. Совсем взрослый. Вытянулся почти с пана Юрия и, видимо, будет выше. И такой же загоре­лый. Лицо почти оливковое, и на нем особенно светлые — даже светятся — темно-серые широкие глаза.

Но почему он так растерялся, словно увидел чудо? И что это в нем такое новое?

Ага, глаза стали не такими мягкими. И в осанке нет ничего от медвежонка: стройная, гибкая фигура.

И еще... Ага, вот что еще. Горячая смуглость под носом.

Горячая смуглость. Это красиво, но это как-то подсознательно оттолкнуло ее. Он красив, очень красив, но ей не хочется быть с ним рядом. И одновременно словно хочется...