Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

— Ты слушай, — гавкал Лизогуб. — Запоминай. Ты запомнишь так как потом мы тебя... для памяти...

— Зап-омню, — впервые выдохнул Алесь. — За-помню.

— Запомнишь... Не вякай об этом своем «крепостничестве». Не вякай об этой своей «Беларуси»... Знай, кто тебя терпит... Знай кому ты раб... Великой Польше, а не Москве...

Ярость вспыхнула вдруг таким пламенем, что у Алеся побелели глаза. Она пришла словно бы с воздухом, который вдохнул он и которым ошибочно дышала эта дрянь.

— Сашка, — выдавил он, — что ж ты смотришь? Бей мерзавцев!

Но он не успел еще крикнуть до конца. Сашка неожиданно поднял ногу и сильно, как страус, пнул подошвой в поясницу Лизогубу. Будто сломавшись, Игнатий подался животом вперед, и тут Алесь, окончательно оправившись, ударил Лизогуба под нижнюю челюсть.

В ладони Гальяша Цялковского блеснуло большое медное кольцо: оболтус натягивал на руку каучуковый тяж накладки. Не давая ему опомниться, Алесь дал Гальяшу правой в висок, и тот покатился по полу.

И тогда остальные с гиканьем двинулись на них. Молотили, хрипели, стремились дорваться поближе.

Было совсем худо. Хотя Алесь и Волгин стояли спиной к стене. Алесь увидел, как Корвид дубасит Сашку. Увидел, что глаза у всех бешеные и что в горячке могут кого-то и убить.

И тогда он схватил плевательницу и — с маху — запустил ею в окно. Стекло со звоном посыпалось на двор. Сашка подскочил ближе к окну и — в два пальца — свистнул разбойническим, чет­верным свистом.

Над двором, над площадкой для лапты резко, как нож, пролетел гимназический зов о помощи.

Внизу, на дворе, а потом на лестнице родился и начал усили­ваться грохот сотен ног. Ближе. Ближе.

...Первым ворвалось в гулкий коридор, побежало на звуки дра­ки «Братство шиповника и чертополоха». Летел как одержимый Мстислав.

— Алеська! Братец! Сашка! Держитесь!

Наддавали за ним, рука к руке, Петрок Ясюкевич и Матей Бискупович. Тяжело сунулся за ними телепень Всеслав Грима.

С маху ударили сзади. Алесь увидел рядом ясные глаза Мсти­слава. Мстислав разбрасывал «аристократов лакейской»... Грима наскочил на Дембовецкого, тяжело согнул его, дал по шее.

— На одного?! На двух?!

Коридор уже грохотал бегом, гулко взрывался голосами. При­бежали «мазунчики», друзья Лизогуба из седьмого и шестого. Их было много.

Братство стояло стенкой. Бежали и бежали новые люди. В ко­ридоре стало тесновато, и драка на минуту утихла, как пламя, в которое положили слишком много дров.

— Друзья, что случилось?

— Панове, цо?..

— Кто кого?

Сашка сбросил с себя Корвида и сразу получил по зубам от Лизогуба. Крикнул:

— Били белоруса за то, что белорус!!!

Толпу просверлил худым жилистым телом шестиклассник Рафал Ржешевский. Выбился из месива. Стал. Взглянул на Алеся не­истово-спокойными синими глазами.

— Тебя?

— И я тоже, — улыбнулся сквозь распухшие губы Алесь. — Потерпел за идею великой Польши.

Щеки у Рафала словно высохли. Он обвел взором соседних людей. Синие глаза встретились с табачными глазами Лизогуба.

— Этот, — словно утвердил Рафал. — Конечно. Кто же еще?

И приблизился к графу.

— Что ж ты наделал, вонючка?! — бросил Рафал. — Холуй!

И дал Лизогубу в нос. Тот ответил. На них надавили. Удары на­чали падать, как частый град. Мазунчики давили со всех сторон. Хрустело под ногами стекло.

Под тяжестью тел, придавивших его к стене, хрипло кричал Ржешевский.

— Литвины! Во имя Канарского! Сюда!

Ноги грохотали по лестнице. Люди сыпались в коридор, как горох.

— Ребята! — горланил Волгин. — Бей мазунчиков!

...Драка вспыхнула в разных концах коридора, который дро­жал, словно в нем гремела канонада. Учителя и смотрители суе­тились где-то в конце и не могли прорваться к дерущимся. Крест пробовал что-то делать, быстро, как горох, разбрасывая задних, но поток юношей с лестницы и верхнего этажа плыл и плыл.

Перед глазами у Алеся мелькали лица. Он, будто в калейдоско­пе, видел, как замахнулся накладкой на него, Алеся, Гальяш и как Мстислав перехватил руку Цялковского и ею, с накладкой вместе, вмазал врагу по носу... Ясюкевич дубасит Воронова... На Волгина насел Альберт Фан дер Флит с целой шайкой мазунчиков, и надо помочь ему. Спасаясь, вскочили в уборную Язэп Цялковский и Дембовецкий, а за ним ворвался Грима, и оттуда послышались крики и звон стекла. Возгласы летели с обеих сторон:

— Бей их! Хлопцы, на помощь!

— Во имя Канарского!

— Хамами стать возжелали!

— Дворяне, сюда!

— А-а-а!

— На тебе, на!

— Крепостники! Золотые ж...! Лом-май их!

Мазунчиков было больше. И тут, когда, казалось, все уже за­кончено, когда мазунчики повисли на руках, на ногах, чуть ли не на голове — прозвучал надо всеми голос Мстислава Маевского.

Мстислав возвышался над дракой: Алесь, Рафал и Волгин держали его.

— Хлопцы! Не «мазунчики» и не «поршни». Хлопцы! Кто за то чтобы белорусов били за то, что они белорусы? Кто за то, чтобы их били на извечной земле?!

Кто-то попал в стекло над его головой. Остатки стекла посы­пались вниз. Мстислав схватился за голову и упал на протянутые руки друзей.

— Что с тобою? Что? — спросил Алесь.

— Нич-чего. — Глаза Мстислава потемнели. Между пальцев приложенной к голове руки сочились капли крови. — Кожу рассекли, видимо.

Гурьба гимназистов молчала.

— Видите? — спросил Рафал. — Это Фан дер Флит.

И вдруг над толпой юношей, стесненной в коридоре, придав­ленной сводами, разгоряченной, задыхавшейся, потной и молча­ливой, взлетел пронзительный, мягкий, яростный крик Петрока Ясюкевича:

— Хлопцы! Где правда?! Белорусы! Где правда?! Святой Юрий и Беларусь!!!

Эхо витало по коридору, а потом воцарилась тишина. Все мол­чали, недоуменно соображая, кто решился... Давнее... Ненужное... Забытое...

— Хлопцы, что ж это?! — прогремел одинокий голос.

Опять пауза. Но тишина все сильнее и сильнее стала взрывать­ся криками. Вначале они звучали поодиночке:

— Святой Юрий!!!

— Хлопцы, я с вами!

— И я!

— Не имеют права.

— И я!

— И я!

А потом, за отдельными камешками, грянула вся лавина, и об­вал покатился, набирая силу и могущество.

— Хлопцы, держитесь!

— Я с вами!

— Не имеют права!

— Бей крепостников! Бей шовинистов! Держитесь!

— Я поляк! Я с вами!

— Святой Юрий и Беларусь!!!

Голоса, лавина катилась и катилась. Теперь голоса уже скан­дировали:

— Ше-сто-крыль-цы-до-лой-бич!!! Ше-сто-крыль-цы-до-лой- кре-пост-ни-че-ство!! Ше-сто-крыль-цы-до-лой-ти-ра-ни-ю!!!

Голоса протеста звучали несогласованно, хотя их было много. Гурьба разделилась теперь на две приблизительно равные половины.

— Хамы встают! — крикнул