Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

Даже ночью, во сне, я слышу их голоса. Я от Польши, я и от них.

И словно бы увял. Опять сел, не зная, куда девать руки. Ма­нюшко и Дунин-Марцинкевич переглянулись. Горбун улыбнулся, склоняя голову.

— Что ж, — спросил Ходька, — вместо Чимарозы вонючий мужик?

— Я из мужиков, — бросил Коротынский, — будете злоупотре­блять этим — закончится плохо.

— Что ж, — отметил Ходька. — Путь естественный. Вместо культурного, рассудительного хозяина — пьяный палач с бичом.

— Мы не хотим ни палача, ни хозяина, — парировал Грима. — Мы хотим воли.

— А получите бич... Вам дали возможность временно развивать свой говор. Ведь вы — наш форпост. Но то, что делается тут, — это уж слишком. Писать на нем? Называть себя скотским име­нем? Если мы позволим такое — вас сомнут.

Алесь почувствовал, что у него звенит в голове от гнева.

— Мы, кажется, начинали спор с вами?

Ходька с интересом смотрел на сероглазого молодого человека.

— Говорите дальше, — снисходительно позволил он.

— Нам не надо ничьего позволения на то, чтобы дышать, — перехваченным горлом продолжил Алесь. — А писать и говорить на своем языке так же естественно, как дышать. — Он возвысил голос. — Мы не желаем быть ничьим форпостом. Чем слово «маг­нат» лучше слова «барин»? Хватит, понюхали.

И тут Ходька улыбнулся, словно нащупал в защите парня тре­щину.

Алесь видел глаза горбуна, органиста, Сырокомли. Во всех этих глазах жила тревога. А Ходька подался головой вперед и тихо про­цедил:

— Разве не стало нашему мужику хуже жить после присоеди­нения к России? Сразу солдатчина, повышение податей...

Сырокомля нетерпеливо прервал его:

— Ходька, это жестоко!.. У молодого человека не столько зна­ний... И его убеждения!

Алесь поднял руку.

— Не стоит, пан Кондратович, — он улыбнулся. — То, что мне надо, я знаю хорошо. И убеждения у меня твердые и... обо-сно-ванные, в отличие от пана Ходьки.

— Так стало хуже? — настаивал магнат.

— Стало хуже. — спокойно ответил Алесь. — Кроме старых па­нов, нас с вами, появились новые. И причина этой нищеты в том, что на все старые цепи повесили еще одну, новую — деньги. А денег у мужика при нынешнем положении быть не может. У него отнимает их то, что страшнее чумы, войны, страшнее всего на свете.

Красные пятна поползли по щекам у Ходьки.

— Что ж это такое, страшнее всего? — тихо спросил он.

Алесь побледнел от волнения. А потом в тишину упало одно лишь слово:

— Крепостничество!

Глаза Лизогуба сузились.

Стояла тишина. Алесь спешил договорить:

— Мы никогда... — Голос его звенел. — Слышите? Мы никог­да не поддадимся ни вам, ни немцам, никому. И не потому, что мы не любим вас, а потому, что каждый человек имеет право на равное счастье с другим, а счастье — только в своем доме. И не может быть счастлив предатель своего дома, так как он навсегда останется человеком второго сорта. Вот. Вот и все.

— Господа, — прервал Киркор, — господа, властью хозяина запрещаю вам этот спор.

Горбун положил руку на плечо Алесю, пожал.

— У меня есть дочь, Камилла, — промолвил он. — Бог ты мой, как вы похожи!

В долгой паузе прозвучал одинокий голос Сырокомли:

— Какая ж это неизведанная поросль растет!

...Он и Манюшко шли в одну дорогу с Алесем и Всеславом, Ли­зогуб и Ходька пошли отдельно, хоть некоторое время им было и по пути.

На углу Святоянской и Университетской Манюшко придержал Алеся и показал ему налево, на костельное здание.

— Музыку любишь?

— Да.

— Тогда приходи сюда. Я знаю, тебе нельзя. Но вон там дверь на хоры. Приходи во время мессы и просто так. Я там часто. Му­зыка, князь, не знает разницы верований.

Сырокомля молчал всю дорогу. Его, молодое еще, утонченное лицо смахивало на больное. Он молча кутался в шубу и напоминал худую озябшую птицу.

И лишь на перекрестке, где обоим старшим надо было повер­нуть налево, поэт положил руку на плечо Алесю:

— Я, по-видимому, не доживу. Но вам... Дай вам Бог удачи... Дай вам Бог победы.

XXX

Уже самым утром следующего дня, поднимаясь по лестнице на второй этаж, Алесь почувствовал что-то недоброе.

Может, это выражалось в том, что здоровенный обалдуй, Циприан Дембовецкий, одноклассник Алеся, наперекор обычаю, ото­рвался от пищи и, когда Алесь проходил мимо него, окинул мутным, словно неживым, взором. Это было странно, так как Алесь, сколько был в гимназии, всегда помнил Циирилиа с бутербродом в руке.

А может, неладное выражалось в том, что второй одноклассник, Альберт Фан дер Флит, еле ответил на поклон.

Все это было чепухой. И Циприану не вечно ведь чавкать, и Фан дер Флит, человек холодный и углубленный в свои мысли, всегда смотрит словно сквозь собеседника. И, однако, что-то словно висело в воздухе.

Следовало бы поверить предчувствию. Сам похожий на чрезвычайное, гибкое и чуткое животное, сам совершенный пример своей породы, он владел, в высшей степени, безошибочным ин­стинктом близкой радости либо неизбежной беды, который ни­когда не обманывал.

Но первым уроком была как раз литература. Преподаватель изящной словесности, перед тем как окончить гимназический курс, делал обзор современной литературы, не входившей в программу. И это было хорошо. Ведь он говорил, между прочим, и о влюбленном Тютчеве. Пушкин — это, конечно, Эллада поэзии. Словно вся гармония будущих веков воплотилась в одном. И он любил его. Но надо иметь и что-то тайное, что любишь ты один. И он любил Тютчева.

И эти, такие разные, имена современников, и такое разно­образное звучание их строк, похожее то на мед, то на яростную пену прибоя, то на яд, заставило Алеся забыть о том подсознатель­ном, которое предупреждало.

Он держал для себя имя Тютчева долго. В старых журналах деда отыскал когда-то и отметил в памяти эти необыкновенные строки.

И «Весеннюю грозу» в «Галатее», и «Цицерона» с «Последним катаклизмом» в альманахе «Денница»... Порой он узнавал лицо поэта в стихах, помещенных под инициалами, и это было словно узнать близкого друга под маской.

Удивительно было, что Алесь еще не родился, а поэт ответил на те вопросы, которые начинают мучить его, Загорского, лишь теперь.

Оратор римский говорил

Средь бурь гражданских и тревоги:

«Я поздно встал — и на дороге

Застигнут ночью Рима был!»

Тут все было правдой. Действительно, вокруг была ночь стра­ны. Действительно, все