Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

— Да, — просто ответил Алесь. — Учитель Крест был этому свидетелем.

Директор сообщил:

— Я знаю.

— Так вы, наверно, знаете тоже, что драки не было бы, если бы пан Крест остановил ее еще тогда?

— Не ваше дело заниматься критиканством, молодой чело­век, — заметил Гедимин.

— Я знаю это. Но, наверно, учитель Крест не откажется под­твердить, что напал не я. Что они напали на меня. Семеро на од­ного. Я вынужден был защищаться.

Крест слегка неловко развел руками.

— Это так, — подтвердил он.

— Вы знаете, что это пахнет исключением, мой юный друг? — предупредил Гедимин.

— Знаю. Для всей гимназии. И, во всяком случае, я попрошу родителей, чтобы они проследили за тем, чтобы меня исключили восьмым. Сразу за этими вот, которые лежат здесь.

Директор с досадой взглянул на Креста. Действительно, восьмым. Действительно, родители с их связями проследят за этим Драка! Какой год обходится без драки, общей драки в гимназии! Ох, это надо замять! Самих погонят, если узнают!

— Вы слышали, за что они хотели его избить? — спросил директор у Креста.

— К сожалению, нет, — ответил Крест.

— За что вы его? И за что они?

Алесь поднял на директора твердые глубокие глаза.

— Я не могу сказать вам этого.

Он вспомнил, что если за «крепостничество» не похвалят его, то за ругательство Лизогуба на правительство и другие милые штучки не похвалят не только Лизогуба. Попечитель, а за ним и все другие определенно прицепятся к словам дурака, чтобы еще сильнее прищемить хвост полякам.

— Я не могу сказать вам этого, — повторил Алесь. — Но по­верьте слову дворянина: стоило.

Директор пожал плечами. Кто, действительно, разберется в счетах этих юных вандалов? Он покосился на Креста.

Но Крест тоже молчал. Утопить Загорского ему ничего не сто­ило, но тогда к попечителю дошло бы, что в гимназии осуждают крепостничество и правительство, что сегодня смяли и выбросили из здания добрую половину тех, которые стояли за все это.

И первым будет отвечать он, Крест, так как это его попуститель­ством возгорелась драка. Вот тебе и «дал возможность проучить».

Поэтому Крест молчал.

Обращаясь к «волчонку», директор показал на Лизогуба.

— Вы считаете, что избить до полусмерти — достойный по­ступок? Бить дворянина?

— Еще раз говорю, — повторил Алесь, — стоило.

— Вы не раскаиваетесь? — спросил Гедимин.

— Я сделал бы это завтра. И послезавтра.

— Гм, — буркнул директор.

***

...Алесь сидел в кресле, укутанный в одеяло и три пледа. Лицо его было красным, светлые глаза блестели.

Напротив, возле тонконогого столика, сидел старый Вежа.

Дед думал. Он не смотрел ни на внука, ни на Халимона Кирду- на, стоявшего у стенки. Халимон, тоже переодетый в сухое, был красным, как из бани: выпил три четвертинки водки. Спасался домашней методой.

Воспитанник и дядька едва не утопли сегодня. Ехали из Вильни словно навстречу весне, по половодьям, весеннему льду. А по всем ярам уже свистела — вода не вода, а снеговая каша, набухшая, предательская.

Яры ревели так, что даже со стороны, издалека страшно было слышать их рычание. Первый яр проехали. И второй проехали. А по третьему едва не уплыли в Днепр. Чуть не засосала их про­зрачная ледяная вода, которая струйками сочилась сквозь снеговую кулагу, ревела, вертела, перемешивала сама себя, влекла все постороннее на трехсаженную глубину.

С трудом вытащили их дреговичанские мужики...

— Д-да, — сухо начал дед. — Уплатил ты, стало быть, первую дань своему безумству. Окончили, их благородие, курс наук.

— Я ведь рассказывал вам, дедушка.

— Одобряю. Достойно. И по-рыцарски. Но мне не легче. Родителям тоже. Да еще и в яры полез. По боязни? Чтобы поскорее навстречу опасности?

— Нет.

— Что ж делать?

— Ничего, — ответил Алесь. — Я не понимаю, чего вы напали, дедушка. Никто, кроме меня, не пострадал. Ну, ладно, ну, я неделю считал, что исключили. А потом просто, «учитывая опасность», не дали мне вернуться к друзьям, заставили сидеть под домашним надзором. По согласию попечителя заставили сдать экзамены и выпихнули из Вильни. Дали ведь окончить.

— Не они дали, — уточнил дед. — Имя твое дало.

— Не имя, — не согласился Алесь. — Боязнь. Боялись комис­сии. Боялись, что слова Лизогуба всплывут.

На губах у Вежи появилась ироническая усмешка.

— Ну и что? ну и выпихнули бы Лизогуба в Пензу, а тебя в Арзамас. Его за ненависть к русским, тебя — за ненависть к им­перии, к крепостному праву. Легче бы это было?

Глаза внука лихорадочно блестели.

— А вы хотели бы, чтобы меня семеро били за то, что я — это я, а я не отбивался бы, а дал себя бить?

Вежа смотрел на Кирдуна.

Мрачный, добрый Кирдун стоял у стенки и краснел все больше. То ли от водки, то ли, может, от стыда.

И вдруг Кирдун, а по прозвищу Халява, вместо того чтобы оправдываться, объяснять, словом, делать все то, что было освя­щено традицией, вдруг взревел на полный голос и перешел в на­ступление:

— Все им, видите ли, хорошо — лишь бы ребенка мучить. Нем­цу, видите ли, отдали... Все ему, холере, колбаса... Из пушечки по­стреливает... И паныч, может, ему колбаса?! Мало будто бы бело­русов вокруг?

— От паныча научился? — бросил дед. — Набрался, как сучка блох?

— И что? И набрался... Мучили... В гимназию анахтемскую от­дали. А там всемером паныча бить хотели... Слава богу, не дали доб­рые люди. А если бы головку пробили или достоинство мужское оттоптали? Хорошо бы это было? Хорошо?! Довели! Как фитилиночка стал... У-читься ему до зарезу надо было. Надо ему было учиться... Да он лучше профессоров все знает.

Дед собирался было прикрикнуть, но остановить Халимона было невозможно.

— Карахтеристику плохую дали... — ревел Кирдун. — Из-за чего? Из-за вонючки той. Будущий, видите ли, царский преступ­ник нашелся. Неизвестно еще, кто из них преступник, паныч или царь.

— Иди, Кирдун, — неожиданно мягко предложил Вежа. — Иди выпей еще. За любовь — будешь иметь от меня.

Кирдун, всхлипывая, двинулся к двери.

Алесь смотрел, как Вежа незрячими глазами уставился на черный мокрый парк, на голые деревья, на клочки снега и на синий вздутый Днепр.

Тревожно кричали на ветвях грачи.

И вдруг дед грубо, матерно выругался. Впервые за все время, которое знал его Алесь.

— Мать их так... Мать их этак