Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

и разэтак... Не пустят в университет — в Оксфорд отвезу. Загорский, видите ли, потенциальный царский преступник... Плевал я на них...

Начинался страшный приступ гнева. Дед сжимал пальцами наборный столик, и пальцы были белыми, словно он их отморозил. Белыми, как мрамор. Красная, с золотом чуга трепыхалась на груди. Волной ходили белоснежные кружева.

— Великой Екатерины не боялся — буду я обращать внимание на недоделанного Алексашку. Их род, пока к Калите не сбежал, у моих предков конюшни досматривал, да и то еще не всякие ко­нюшни ему доверяли... Тому зачинателю их вшивой династии и фамилия — Андрей Кобыла.

У деда побледневшие крылья носа раздувались.

— Им, по их холуйскому происхождению, в третьем разряде государева родословца стоять, рядом с Ушатыми, Сицкими да Сал­тыковыми и ниже Ховриных да Оболенских... Холуйство только вечное перед Ванькой Кровавым да его возлюбленной женой их до первого разряда возвысило, да и то с натяжкой. Одна из девяти жен — Романова, то и лижите задницу... А в первом разряде во веки веков быть не им, хамам, а высшим служивым князьям, при­ехавшим от нас, из бывшего литовского княжества, или из велико­княжеских русских столов: наследникам нашего Юрия Патрикеевича, равного мне родом, князьям Мстиславским, Вельским, а из русских столов — Пенковым, старшим Ростовским да Шуйским... Они равны теням несчастных Рюриковичей. Они, а не Кобылы, кобылью задницу им подмывать.

XXXI

Майка — май, Майка — май — звенели за окнами капли.

И Майка Раубич, рассмеявшись от счастья и предчувствия, при­никла к окну. Зеленоватые, как морская вода, глаза девушки жад­но смотрели на мокрые деревья, на белехонький сад, на черные куртины, у краев которых уже цвели бархатные анютины глазки.

Сумерки надвигались на сад. Мягкий, влажный, майский.

Только что отгремела первая гроза. Нестрашная, громыхающая и радостная, майская гроза. И теперь под окнами старого тепло­го дома неистовствовала лиловая и синяя сирень. Только окна и можно было заметить сквозь цвет. Сирень дрожала, осыпая капли, распростиралась в мягком полумраке, лезла как будто в самое небо.

Выше куртин, выше людей, выше кровель.

Мокрый и сладкий аромат летел в окна.

Майка хотела было разбудить восьмилетнюю Наталю, которая сопела в соседней комнатке. Разбудить, показать это чудо. Пускай нюхает, смотрит, пьет. И сразу раздумала.

Ведь Наталя уснула с плачем и, когда разбудишь ее, опять не обойдется без слез. Весь этот день большой дом в Раубичах почти кипел от суеты и кутерьмы. Готовились ехать на бал в Загорщину. Подшивали, гладили, мылись. Нитки только свистели в руках швей. Сумятица утихла лишь час назад. И весь этот день Наталя канючила, все с большей безнадежностью: тоже хотела ехать на бал, а ее не брали.

Наконец, вчистую обиженная, девочка махнула на все рукой, за­лезла в своей комнатке на диван, поплакала еще немного и уснула.

Не следовало ее будить.

Михалина стояла возле окна, положив руки на подоконник, словно предав их нежным поцелуям свежего воздуха.

Это все-таки было счастье. Счастье первого «взрослого» бала, счастье первого «взрослого» бального платья, белого в почти бе­лом, только немного голубом кружевном чехле.

И стыдно, и немножко горделиво было смотреть на оголенные плечи и руки, еще тонкие, но уже не детские, на бело-розовую розу в пепельных, с неуловимым золотистым оттенком волосах.

Она не знала, красиво ли все это: матово-белое, с прозрач­ным глубинным румянцем лицо, рот — одним краешком немного вверх, брови — длинные и вычурно изломанные и потому слегка горделивые.

Но она видела себя словно новой, чужой, и эта чужая шестна­дцатилетняя девушка нравилась ей.

Огромные темно-голубые, как морская вода, глаза смотрели на нее из зеркала настороженно, испытующе и благожелательно.

И это было такое счастье, что она засмеялась.

А в соседней комнате глупая нянька Тэкля будила Наталю. Не могла погодить, пока уедут.

— Вставай... Вставай, ласочка... Уснула, не помолившись... Нельзя спать без молитвы...

Наталя бормотала что-то и отпихивала руки старухи. Боже мой, ну зачем это. Вот глупая нянька. Ради молитвы будит ребенка. Ни­чего не скажешь, резон.

— Надо спасибо Боженьке сказать... Иначе волчонок за бочок ухватит.

А пропади ты... Настоятельная нужда взяла.

— Да я не хоч-чу, — хныкала Наталя. — Я... спать.

— Читай-читай.

Майка прислушалась. Сонный голосок читал в соседней комнате:

Среди ужасного тумана

Скиталась дева по скалам.

Кляня жестокого тирана,

Хотела жизнь предать волнам.

— Да-да, — одобряла ее Тэкля.

И вновь шелестел голосок:

Теперь, куда я покажуся,

Родные прочь меня бегут.

Нет, лучше в море погружуся,

Пускай оно меня пожрет.

Майка прыснула.

— Все, — со вздохом промолвила Наталя.

И внезапно доброе сострадание охватило сердце Майки. Она быстро прошла в комнату сестры. Наталя, заспанная и розовая ото сна, тыкала чернявой головкой в подушку.

Примирилась с участью.

Девушка, ощущая какую-то очень близкую, совсем не сестрин­скую жалость к Натале, подошла к ней и взяла на руки, совсем не боясь, что сомнет платье. Наталка раскрыла черные глаза, обхва­тила Майкину шею горячими тонехонькими руками. И тут до нее вновь дошло ее горе. Непоправимое. Неутешное. Малышка сопела носом, и глаза вновь были на мокром месте.

— Майка, — обратилась из-за спины пани Эвелина, — сейчас же положи. Сомнешь платье.

Наталя прильнула сильнее, как спасения искала. У Майки сжа­лось сердце.

— Маменька, возьмем Наталю, возьмем Стася... Загорские оби­жаются, если не берем...

Темно-голубые глаза пани Эвелины смотрели на сестер. Потом улыбка тронула ее губы.

— Н-ну...

— Едем, едем... Наталенька, едем... — И Майка запрыгала во­круг матери.

...Выехали все вместе, в дедовской карете-прорве, которую дер­жали специально на такие случаи.

Пан Ярош сидел с безукоризненным Франсом и синеоким мяг­ким Стасем (мальчику было уже семь лет) напротив жены и доче­рей. Мужчинам было роскошно, женщинам тесно: из-за платьев.

Стась таращил глаза на все за окном и оттопыривал нижнюю губу, если попадалось что-то особенно стоящее внимания и удив­ления: вся белехонькая во тьме, как призрак, дичка либо раски­дистый межевой дуб на прогалине.

Майка чувствовала себя странно. Сердце захлебывалось от ожидания. Чего она ждала — она не знала и сама. Скорее все­го — беспричинного, молодого, такого большого, что даже сердце останавливается, счастья.

С Алесем они мало виделись все эти годы. Раза два. Так как она была в институте. Он — в гимназии. А летом, когда он жил в Загорщине, отец возил ее то на воды, то в гости к тетям. За годы невольно выросла какая-то странная отчужденность. Чужим и отчего-то моложе ее казался