Поймать мотылька - Катерина Черенёва

Сердце ухнуло в пустоту живота, а на язык уже просилось привычное, рабское: «Простите, я сейчас…». Я сглотнула, вцепившись пальцами в пластик планшета так, что костяшки побелели. Приказ. В голове, как удар колокола, прозвучал его голос.

— Глеб Андреевич, — мой собственный голос прозвучал удивительно ровно, будто не мой, — какой именно аспект визуализации вы считаете неудачным? Цветовую схему или расположение блоков?

Он оторвал взгляд от экрана и впервые за день по-настоящему посмотрел на меня. В его серых, как штормовое небо, глазах мелькнуло холодное, аналитическое удивление. Он ждал моего обычного съёживания, привычной капитуляции, а получил… деловой диалог. Пауза затянулась, наполнив кабинет густым, звенящим молчанием.

— Расположение, — наконец произнёс он, и его бровь едва заметно изогнулась. — Блоки не отражают иерархию данных. Так лучше. Задавать вопросы, а не извиняться.

Он отвернулся, но я это услышала. «Так лучше». Это была не похвала. Это была констатация факта. Но для меня это прозвучало как выстрел стартового пистолета. Маленькая, оглушительная победа, от которой по венам побежал горячий ток.

Мы вместе вышли из кабинета и молча пошли к лифтовому холлу. Я — в двух шагах позади, как и положено тени, следующей за своим хозяином. Он нажал на кнопку вызова. Пустой холл гулко отражал тишину и цокот его безупречных ботинок.

Двери с тихим шипением разъехались, приглашая в стальную коробку. Мы вошли. Запах его дорогого парфюма — терпкий, с нотами сандала и чего-то ещё, неуловимо-дымного — мгновенно смешался с безликим запахом офисной пыли. На секунду, в этом замкнутом пространстве, он создал тревожный, почти неприлично интимный коктейль. Я замерла, не решаясь дышать полной грудью. Двери закрылись, мягко отрезая нас от огромного, гулкого мира офисного здания.

Кабина плавно тронулась вниз. В наступившей тишине был слышен лишь едва различимый гул механизма. Я смотрела на сменяющиеся цифры на табло, как завороженная. Семнадцатый… шестнадцатый… Каждый этаж, оставшийся позади, казался маленьким шагом к свободе, к вечеру, к ночи, где я смогу снова стать собой.

А потом раздался скрежет. Пронзительный, металлический визг, от которого заломило зубы. Лифт дёрнулся с такой силой, что я, потеряв равновесие, впечаталась плечом в стену. И сразу после этого — глухой, финальный удар, будто гигантский молот ударил по крыше кабины. Всё замерло.

Свет моргнул раз, другой и погас.

Нас поглотила густая, бархатная темнота. Такая плотная, что казалось, её можно потрогать. Она была бы абсолютной, если бы не призрачный, болезненно-зелёный свет аварийной лампочки над панелью управления. Он не освещал, а лишь выхватывал из мрака искажённые контуры, превращая знакомое пространство в чужой, враждебный склеп. Первым моим чувством был не страх высоты или замкнутого пространства. Это был первобытный, животный ужас от того, что я заперта. В крошечной, душной коробке. С ним.

Но Глеб действовал как машина. Пока я пыталась унять дрожь в коленях, он уже нажал кнопку вызова диспетчера. Ни тени паники, ни одного лишнего движения.

— Диспетчер, — голос его был твёрд, как сталь, и резал вязкую тишину. — Лифт номер три. Застряли между этажами.

Из динамика донёсся трескучий, равнодушный женский голос, будто доносящийся с другой планеты: «Принято, вижу вас. Техники уже в курсе, короткое замыкание на линии. Минут десять-пятнадцать, сейчас запустим резервное питание».

— Понял, — бросил Глеб, и связь прервалась.

Он стоял спиной ко мне, и в зелёном полумраке его силуэт казался ещё более высоким и монолитным. Непробиваемая скала. Но что-то было не так. Мой обострившийся от страха слух уловил то, чего не должен был, — звук его дыхания. Слишком частое. Слишком поверхностное. Я увидела, как он медленно, почти незаметно сжал кулаки, а затем потянулся к шее и чуть ослабил узел галстука, словно тот превратился в удавку.

Прошла минута. Две. Тишина в металлической коробке стала вязкой, удушающей. Она давила на барабанные перепонки, заползала в лёгкие. И я увидела, как его плечи мелко дрогнули. Он опёрся рукой о стену, будто искал опору.

— Всё в порядке, — сказал он в пустоту, но слова прозвучали неубедительно, будто он пытался обмануть самого себя. — Просто душно здесь.

Голос его дрогнул на последнем слове. Он медленно сполз по стене, и я услышала тихий шорох дорогой ткани о холодный металл. Его безупречный костюм смялся. В призрачном изумрудном свете я видела его лицо. Расширенные зрачки, в которых плескался чистый, неприкрытый ужас. Блестящие капли пота на висках. Бледные, плотно сжатые губы. Он пытался дышать, но у него не получалось — каждый вдох был коротким, судорожным, как у рыбы, выброшенной на берег.

Глава 7.2. Дыши со мной

Ледяной тиран. Всесильный бог этого офиса. Мой личный кошмар, сотканный из дорогих костюмов, холодных взглядов и безжалостной точности. Архитектор моего ежедневного унижения. Сейчас он был просто испуганным человеком, задыхающимся в железной клетке. Мраморная статуя, внутри которой оказался живой, смертный, паникующий организм. Бог, низвергнутый с Олимпа в крошечный, душный лифт, сделанный не из мрамора и стали, а из пота, прерывистого дыхания и чистого, животного страха.

Это откровение было настолько оглушительным, что на секунду вытеснило мой собственный ужас.

А потом проснулась она. Старая Тася. Та, что годами училась быть незаметной. Та, чей главный инстинкт — выжить, а главный способ выживания — замереть. Она истошно вопила в моей голове, и её голос был холодным ужасом, сковывающим мышцы.

«Молчи! Не двигайся! Замри! Вжмись в стену, стань тенью, перестань дышать, и он тебя не заметит, не тронет! Это не твоё дело! Это его слабость, а если ты её увидишь, он тебя уничтожит, когда снова обретёт силу. Не смей! Не вмешивайся!»

Этот голос был не просто мыслью. Это был инстинкт, выдрессированный годами. Голос матери, шепчущей «что скажут люди», голос отца с его молчаливым осуждением, голос каждого, кто когда-либо давал мне понять, что я должна занимать как можно меньше места. Этот голос хотел, чтобы я растворилась в тенях аварийной лампочки, превратилась в ещё одну деталь интерьера этой металлической гробницы.

Но в этом ледяном хоре страха прозвучала другая нота. Не крик, а удар камертона, настраивающий хаос на одну, чёткую вибрацию. Голос Обсидиана. Он не спорил со страхом, не утешал. Он прорезал его, как лазер.

«Выбери действие».

Это была не просьба и не совет. Это был приказ, который я слышала в своей голове так же отчётливо, как сейчас слышала прерывистое дыхание Глеба. Это был стержень из холодной стали, который он вставлял в мой позвоночник во время наших ночных сессий. Он не давал выбора «действовать или нет». Он давал выбор «какое