Поймать мотылька - Катерина Черенёва

Приложения такси в телефоне издевательски показывали фиолетовые коэффициенты, чудовищные цены и бесконечное время ожидания с иконкой одинокой машинки, замершей где-то в другом районе. Я стояла у панорамного окна в опустевшем офисе, как у экрана кинотеатра, где показывали фильм-катастрофу. Внизу, в ущельях улиц, замер багровый, пульсирующий змей транспортного коллапса. Я с тоской понимала, что до моей съёмной комнаты мне добираться в лучшем случае часа три, в давке метро, пропахшего мокрой шерстью и отчаянием.

Но взгляд невольно поднимался выше, от земли к небу. Сквозь мутную пелену, сквозь яростные порывы ветра, летела эта бесконечная белая крупа. И какой бы она ни была — злой, мокрой, неуютной — это всё-таки был первый снег. Настоящий. Тот, что приносит с собой запах озона, тишину и неотвратимое ощущение приближающегося Нового Года. В памяти вдруг всплыл забытый детский восторг, запах мандаринов и хвои, ожидание чуда, которое взрослый разум давно списал со счетов, но сердце всё ещё помнило. Я на миг позволила себе эту крошечную, неуместную здесь слабость.

— Верескова.

Голос вырос из полумрака за спиной, заставив меня вздрогнуть и вернуться из короткого путешествия в прошлое. Я обернулась. Глеб стоял в нескольких шагах, уже в расстегнутом темном пальто, с портфелем в руке.

— Я вас подброшу.

Это снова не было вопросом. Это была констатация факта, почти приказ, отданный его обычным ровным тоном. Но на этот раз он не отвернулся, не пошёл к лифтам, предполагая моё молчаливое согласие. Он стоял и ждал моего ответа, и в его непроницаемом взгляде читалось нечто новое, похожее на выжидательное терпение.

Я на мгновение заколебалась, чувствуя, как предательский жар заливает щёки. Ещё одна поездка. Ещё один час в этой герметичной капсуле, в этом замкнутом пространстве, наполненном невысказанным. Воздух в его машине был пропитан отголосками всех наших неловких молчаний, его панической атаки, его неожиданной заботы. Это была опасная территория, ступив на которую, я рисковала потерять ту хрупкую стену, что всё ещё выстраивала между нами.

Но за окном выл ветер, хлеща мокрым снегом по стеклу. Реальность была оглушительной.

— Спасибо, Глеб Андреевич, — мой голос прозвучал тихо, почти потерявшись в огромном пустом холле. Я кивнула, соглашаясь. Принимая не просто предложение подвезти, а этот новый, пугающий и странно влекущий виток наших отношений.

Первые десять минут мы ехали в почти абсолютном молчании. Оно было густым, плотным, нарушаемым лишь медитативным шуршанием дворников, счищавших мокрый снег, и приглушённым гулом пробки, в которой мы безнадёжно застряли. В салоне пахло кожей. Напряжение было почти осязаемым; оно висело между нами, как низкое грозовое облако, готовое вот-вот разразиться неловкостью. Я сидела идеально прямо, боясь лишний раз пошевелиться, и смотрела на мир сквозь пелену снегопада, чувствуя его присутствие каждой клеткой кожи.

И вдруг тишину разорвал его голос:

— Вы не из Москвы?

Глава 9.2. Первый снег

Вопрос был настолько неожиданным, настолько выбивающимся из наших рабочих отношений, что я физически вздрогнула, будто меня коснулись. Я повернула к нему голову. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к красным огням впереди идущей машины, но вся его поза выражала внимание.

— Нет. Я из небольшого города под Воронежем, — мой голос прозвучал тише, чем я ожидала.

— Давно здесь? — он не отрывал взгляда от дороги, но я чувствовала, как он слушает. Это не был праздный вопрос из вежливости, чтобы заполнить паузу. Это был допрос, но не враждебный, а исследовательский. Он собирал факты. Анализировал новую переменную в своём уравнении.

— Чуть больше года. Сразу после института переехала.

— Снимаете квартиру?

— Да. Комнату, — почему-то добавила я, чувствуя внезапную, иррациональную потребность быть предельно честной. Словно любая полуправда будет им мгновенно распознана и поставлена мне в вину. Словно я давала отчёт не просто начальнику, а кому-то, кто имеет право знать.

Он медленно кивнул, словно занося эти скупые данные в невидимый файл у себя в голове. Город под Воронежем. Чуть больше года в Москве. Комната. В моих коротких, сдержанных, почти испуганных ответах он, должно быть, слышал всё: и провинциальное воспитание с вечным «что скажут люди», и въевшийся в кровь страх сказать что-то не то, и эту унизительную зажатость, от которой я так отчаянно пыталась сбежать. Он видел передо мной не просто ассистентку Верескову, а целый социальный срез — девочку, брошенную в мегаполис и пытавшуюся жить.

Мы медленно ползли мимо заснеженного парка, став частью бесконечной автомобильной пробки. Сквозь густую пелену снегопада, в которой смешивались свет и тьма, я увидела маленький, ярко освещённый островок жизни — собачью площадку. Там, вопреки непогоде, несколько отчаянных владельцев в непромокаемых куртках выгуливали своих питомцев. Большая золотистая собака, похожая на ретривера, с детским восторгом прыгала в свежий сугроб, зарывалась в него носом и взвизгивала от счастья, ловя снежинки широко раскрытой пастью. Её радость была такой чистой, такой безусловной и заразительной, что уголки моих губ сами собой поползли вверх в улыбке.

— Всегда хотела собаку, — тихо сказала я, скорее самой себе, чем ему. Слова вырвались сами, как тихий вздох, просто озвучив мимолётную, щемящую мысль. — Но мама всегда считала, что это грязь, шерсть и лишние хлопоты.

Он молчал. Тишина, которая повисла в ответ, была тяжёлой и неловкой. Прошла минута, и я уже успела тысячу раз пожалеть о своей неуместной реплике. Ну кому интересны мои детские мечты? Тем более ему, человеку, который, казалось, состоял из графиков, отчётов и холодной стали. Я съёжилась, снова чувствуя себя глупой провинциалкой, ляпнувшей что-то не то, раскрывшей свою наивность.

Но потом он заговорил. И его голос был тише и глуше обычного, словно он доставал слова откуда-то из самой глубины памяти, стряхивая с них многолетнюю пыль.

— У меня в детстве был пёс. Рекс. Немецкая овчарка.

Я замерла, боясь дышать, чтобы не спугнуть это внезапное, хрупкое откровение. Это было так неожиданно, так не похоже на него, что казалось, я ослышалась. Я не смотрела на него, но чувствовала, как его взгляд расфокусировался, устремившись сквозь лобовое стекло, сквозь метель, в его собственное, далёкое прошлое.

— Он был… правильный. Умный. — Он чуть помедлил, подбирая слова, и это было для него так же непривычно, как для меня — слышать их. — Я научил его всем командам. «Сидеть», «лежать», «голос». Он ждал меня из школы у двери, и я знал, что за ней есть кто-то, кто рад мне просто так, без всяких условий. Он клал свою тяжёлую голову мне на колени, когда я делал