Поймать мотылька - Катерина Черенёва

тайна, и теперь они не знают, как вести себя друг с другом, имея это знание. Мы оба делали вид, что ничего не произошло, и оба знали, что это ложь.

В какой-то момент я незаметно для себя поёжилась. Мокрое пальто не грело, и холод, казалось, пробирался под кожу. Я обхватила себя руками, пытаясь согреться. И тут же боковым зрением уловила его движение. Он не повернул головы, не издал ни звука. Его рука в идеальном манжете рубашки просто оторвалась от руля и легла на приборную панель. Раздался едва слышный щелчок, и я почувствовала, как стихает холодный поток воздуха от кондиционера, а из дефлекторов у моих ног начинает тянуть едва ощутимым, ласковым теплом.

Я замерла, боясь пошевелиться. Этот жест был настолько мимолётным, настолько незначительным, что его можно было и не заметить. Но я заметила. Он был абсолютно, кардинально нетипичным для него. Это не было механическое действие. Это был бессознательный, почти инстинктивный микрожест заботы. Реакция на мой дискомфорт. Реакция человека, а не функции «начальник».

Когда его чёрный седан плавно остановился у моего подъезда, я долго не могла заставить себя пошевелиться.

— Спасибо, — наконец выдохнула я, нарушая тишину.

— Не за что, — ответил он, всё так же глядя на дорогу перед собой.

Я выскользнула из тёплого, пахнущего кожей салона под холодные струи дождя, но холода почему-то не чувствовала. Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, разгорался тихий, ровный огонёк. Тот самый, что он зажёг во мне вчера, в лифте, когда я вела его из темноты.

И я вдруг поняла, что трещины пошли не только по его ледяной броне. Они пошли и по моей стене страха, и сквозь них пробивался этот неожиданный, пугающий и такой желанный свет.

Глава 9.1. Первый снег

День начался не со скандала. Скандал — это крики, шум, эмоции. А то, что произошло сегодня утром, было больше похоже на публичную казнь — тихую, методичную и оттого ещё более жестокую. Эшафотом служил опенспейс отдела маркетинга, а палачом и жертвой одновременно, как это ни парадоксально, были два наших лучших сотрудника.

Эпицентром ледяного циклона была Мария Ковалёва. Наша главная звезда, девушка, чей перфекционизм стал легендой, а работоспособность — предметом зависти. Её амбиции всегда были холодным, идеально заточенным оружием.

— Ты сейчас серьёзно, Аверинцев? — её голос, обычно ровный и контролируемый, сейчас опасно вибрировал, как натянутая струна. Все головы мгновенно повернулись в их сторону, но не с интересом, а с опаской. Печать на принтере замерла, разговоры оборвались. — Я три недели готовила этот отчёт. Три недели собирала аналитику. Какого чёрта ты вчера вечером отправил совету директоров свою версию, даже не поставив меня в копию?

Напротив неё, в кресле, сидел Владислав Аверинцев. Её вечный соперник, её тень, её личный стандарт, до которого она тянулась и который ненавидела. Он не ухмылялся, нет. Это было бы слишком просто для него. На его лице было выражение лёгкого, почти отеческого разочарования, которое бесило в тысячу раз сильнее.

— Маша, ну что ты так завелась? — его голос был спокойным и до омерзения вежливым. — Нервные клетки не восстанавливаются. Совет директоров просто выбрал более полный и структурированный анализ. И, очевидно, лучшего аналитика.

— Да я тебя… — Мария сжала кулаки так, что побелели костяшки. Её безупречно бледное лицо залила краска. Она сделала шаг к нему, и казалось, сейчас нарушит главный закон их войны — не переходить на личности публично.

— Что ты, Ковалёва? — он медленно поднялся. Не вальяжно, а собранно, как хищник, готовый к прыжку. Он был выше, и эта разница сейчас ощущалась как метафора их положения. Он не вторгался в её пространство, он просто существовал в своём, заставляя её чувствовать себя нарушителем. — Оспоришь моё решение? Укажешь на ошибку в моих расчётах? Он окинул её спокойным, изучающим взглядом, который был холоднее и унизительнее любого пошлого намёка. — Хотя, знаешь, мне нравится этот румянец. Тебе идёт. Он делает тебя… живой.

Это было уже за гранью. Не пошлость, а холодная, личная шпилька, бьющая точно в цель. Воздух загустел от напряжения. И в этот самый момент из своего стеклянного кабинета, как бог из машины, вышел Кремнёв.

Он не повысил голоса, не сделал ни одного резкого движения. Он просто появился в проходе. Но одного его присутствия хватило, чтобы температура в офисе упала на несколько градусов.

— Ковалёва. Аверинцев. Ко мне.

Его голос был тихим, бесцветным, но в нём звенела сталь. Мария и Владислав, мигом сбросив маски соперников, превратились в провинившихся сотрудников. Они, не глядя друг на друга, поплелись за ним в его аквариум.

Через пять минут пытки тишиной они вышли. Бледные, с поджатыми губами. Владислав молча, с какой-то новой, злой энергией рухнул в своё кресло и уставился в монитор. А Мария, схватив свою сумку, пулей вылетела из опенспейса.

Я нашла её через полчаса на офисной кухне. Она сидела, съёжившись, уставившись в чашку с давно остывшим чаем, её плечи мелко дрожали. Вся её броня, весь её холодный профессионализм исчезли, оставив только уязвимость. Я молча поставила перед ней стакан воды и положила рядом шоколадку.

— Спасибо, — прошептала она, не поднимая глаз. Голос был хриплым. — Он меня когда-нибудь доведёт. Или я его.

— Он не прав, — тихо сказала я. — Это было подло.

— Дело не в этом, Тася, — она горько усмехнулась. — То есть, и в этом тоже. Но… это наша игра. Интеллектуальная дуэль. Кто умнее, кто быстрее, кто эффективнее. Мы всегда так работали. Просто… он стал моим начальником. И теперь он меняет правила на ходу. Он провоцирует меня, чтобы я сорвалась, чтобы допустила ошибку… чтобы доказать, что он не зря занял это место. А я… я не могу не реагировать.

Она сделала судорожный глоток воды. Я видела, как ей больно и обидно. И как под этой злостью, под этим слоем профессионального соперничества скрывается что-то ещё. Что-то, что заставляет её реагировать на Влада так остро, так лично, так отчаянно. Это была не просто ненависть к начальнику-самодуру. Это была боль от того, что единственный человек, чьё профессиональное мнение она уважала, теперь использует свой ум, чтобы методично её уничтожать. Или, по крайней мере, ей так казалось.

* * *

Вечером город сдался. Сдался на милость снегопаду, который обрушился на Москву внезапно и яростно. Это был не романтичный, открыточный снег с пушистыми, танцующими в свете фонарей хлопьями. Это был настоящий буран — мокрый, тяжёлый, с порывистым ветром, который лепил белую липкую массу в лицо и