Революционеры или террористы. Воспоминания участниц Фракции Красной Армии - Инге Фитт

течение долгого времени. В течение многих лет я бесцельно и беспорядочно слонялась по городу, с одной стороны, желая различными способами заработать своё состояние, с другой – постоянно блуждая по пропасти ощущения бессмысленности и пустоты с вопросами о смысле и цели. У меня совсем другие желания, чем деньги, потребление, карьера и всё, что с этим связано, в плане признания, престижа, власти и авторитета.

Мои желания не до конца развиты, они немы и скрыты в отвращении к иерархии, к конформизму и подгонке под их правила жизни, которые заземляли меня и всегда сводили только с давящими людьми. Вот почему я нигде не могла долго выдержать, ни в так называемых упорядоченных условиях работы и жизни, ни в полумраке подполья. Я всегда ищу другого, которого я не знаю и не могу определить.

В мире есть только я сама, поэтому я должна узнать себя, я должна найти это сама.

Я живу на острове Зюльт и имею работу. Днём я уборщица и горничная для концерта Саротти и его компании по организации вечеринок, вечером я нахожусь в поиске чего-то нового, идеи для чего-то нового, новой любви, новой работы. Я являюсь частью и в то же время отстранена от открытой и тайной охоты и суеты, царящей на этом острове. Здесь всё либидинально и не связано между собой: деньги, бизнес, женщины и мужчины, отсутствие обязательств, иллюзии, встречи в барах, на пляже, в роскошных бутиках, удовольствие, разврат. Есть только отношения на заказ, как деловые, так и личные. Я несчастно ищу выход из своего положения и принимаю приглашение молодых людей из Берлин-Кройцберга.

Почти все улицы в Кройцберге заканчивались Стеной. В 1961 году, после возведения стены, деловой мир оставил свои фабрики и магазины в упадке, поскольку Кройцберг был для них нерентабельной мёртвой зоной. За небольшую арендную плату их теперь занимали студенты, художники, хиппи, туристы, сообщества по совместному пользованию квартирами и старомодные альтернативщики. Между ними располагались маленькие магазинчики на углу, колоритные турецкие лавки и старики, которые держались в новой среде. В нашем районе был паб Эма, простой, рудимент бывшего рабочего паба, совершенно не тронутый красками и тонами новой сцены вокруг него. Эма всегда находила для нас время и сердце, кормила и утешала нас даже поздно ночью и была тихой справочной службой по нашим любовным проблемам. Она не давала советов, она давно знала, что жизнь и мы не будем заботиться о её советах. Её лицо было похоже на руины, простоявшие века. Эма налила «Ком» и сказала: «Ну же, Мадель, это пройдёт». Она знала, о чём говорила.

Заводские цеха и цеховые квартиры отвечали нашим потребностям в совместных формах проживания гораздо больше, чем традиционные квартиры. Большие пространства, почти не структурированные, способствовали нетрадиционному, художественному или чисто целевому дизайну. Мы всегда могли построить новые временные сооружения, мастерские, студии или переговорные комнаты, или даже всё, что нам было нужно в то время. Это было время, когда мы не хотели оседать, мы были в движении, в движении, квартиры нам подходили.

Я переехала в квартиру и попала в потрепанную толпу студентов, активистов женского движения, путешественников в Индию, наркоманов… Наша магазинная квартира была совершенно невозможным местом. Никто не приходил сюда с претензией на совместные действия. Здесь мужчины и женщины встречались, чтобы поговорить о последних интересных событиях на «политической сцене», покурить хорошего дерьма, послушать последние пластинки, выпить китайского чая, может быть, вместе сходить в ЛСД-трип, или просто немного покрасоваться, чтобы быть «в теме», когда речь шла об Энди Уорхоле, Коммуне I, Че Геваре или Рави Шанкаре. Здесь не задавались вопросы времени и не пытались на них ответить, но наслаждались новыми формами игры, которые она порождала. Некоторые из дискуссий, вечеринок и сессий были обязательными, большинство из них были необязательными и весёлыми. Это был фактически дружеский круг, открытый для всех сторон, иногда даже анархисты заглядывали сюда, чтобы рассказать о последней уличной битве за кружащий косяк.

Что меня поражало в Розе фон Праунхайме, так это то, как радикально и прямолинейно она избавлялась от сексуальных клише и всегда могла сказать то, что остальные не могли заставить себя сказать. Она обладала тактом и даром не быть ни непристойным, ни обидным.

Фон Праунхайм была одной из немногих в нашем кругу с явно революционными планами и деятельностью. Не в том смысле, что она намеревалась изменить социальные условия в целом, как того требовали в то время революционные левые.

В целом, однако, почти ни у кого там не было плана, стремления к ответственности, выходящей за рамки личного благополучия. Возбуждённая суета воинственно-политического движения излучала очарование, но мы больше наслаждались драматическим звучанием вещей, чем самими вещами.

Конкретная революционная деятельность бунтарского движения поначалу играла для меня лишь косвенную роль. Я воспринимал их как источник новых идей и увлечений, в которых я переворачивалась. РАФ стал единым, компания Шпрингера всё ещё подвергалась нападкам, война во Вьетнаме была центральной темой, борьба с полицией и судебной системой становилась все жёстче. Я участвовала в демонстрациях, лекциях, собраниях и мероприятиях в университете, присоединялась понемногу везде, но с такой же вероятностью меня можно было встретить на необязательных фестивалях, в «Зодиаке», а позже в «Парке». Я делала то, что было важно для меня и что доставляло мне удовольствие.

Дискуссия: «Революционное насилие, да или нет» по-прежнему не требовала от меня ответа. Действия Движения 2 июня и РАФ были у всех на устах, но мы обсуждали их скорее как интересный запрещённый фильм. Я не чувствовал себя «призванным» принять чью-либо сторону, но мои старые рамки порядка и ориентации – работа, дом, карьера – всё ещё оставались нетронутыми, даже если они уже немного прогибались под новое содержание и потребности жизни, свободной от иерархии/самоопределения, которая стала свободной.

В конце концов, мне было уже двадцать пять лет, я бродяжничала почти во всех человеческих сферах и накопила густой шлейф неотрефлексированного опыта, который я не смогла перевести в сознание и особый личный суверенитет.

Они лишь перебрасывали меня с одной оплачиваемой работы на другую, с одного места, одного человека, одного опыта на другой, без того, чтобы моя несогласованность с окружающими меня обстоятельствами растворилась, чтобы я чувствовал себя дома где бы то ни было, чтобы я смогла осознать границы своей политической и социальной неясности, и чтобы мне стал ясен смысл моего существования. Последние несколько лет всё крутилось вокруг этого вопроса. Он возникал в каждой новой попытке. Здесь, в Берлине, я приближалась к ответу на этот