Революционеры или террористы. Воспоминания участниц Фракции Красной Армии - Инге Фитт

class="p1">Мой друг Люпус хотел повеситься в тюрьме, что, слава Богу, ему не удалось сделать. Он пришёл в отчаяние от своего пессимизма. Даже возможность революции была для него лишь невозможностью среди всех прочих. Он очень сильно мучился во время суда и тюремного заключения. Я не думаю, что он когда-либо переставал думать, что его ситуация абсурдна.

США усилили свою агрессию против Вьетнама, не слушая и игнорируя протесты всего мира. С помощью систематических, варварских бомбардировок гражданских объектов и минирования портов Северного Вьетнама они хотели вернуть страну в каменный век. Затем RAF атаковали американские военные объекты в Гейдельберге с помощью автомобильных бомб. Далее последовали нападения из подполья на штаб-квартиру полиции, на судью Федерального суда, на компанию Springer. Вооружённая борьба перешла в наступление, но уже через два месяца в тюрьмах находилось больше партизан, чем в подполье.

Бомбардировки вызвали дискуссии о законном сопротивлении войне во Вьетнаме и революционном насилии в целом во всех политических слоях. Безжалостные репрессии государства и судебной системы создали два лагеря, которые призывали к взаимному уничтожению. Мы были полны решимости бороться с государством как инструментом капитализма всеми средствами; государство было готово взять или предоставить себе любое право, чтобы подавить воинственное и интеллектуальное сопротивление внутри и снаружи. Коварным инструментом были научно обоснованные пытки политических заключённых: «белая пытка». Либеральные интеллектуалы были загнаны в один политический лагерь или другой с помощью жёстких моральных формальностей. Это было время острейшей поляризации: за или против системы, человек или вина.

В июне 1972 года мы начали нашу первую общенациональную голодовку за улучшение условий содержания в тюрьмах. Мы голодали в течение шести недель, не добившись выполнения ни одного из наших требований.

Но за пределами тюрьмы распространилась солидарность с нашей борьбой. Самодовольная, непримиримая позиция государства, вольности и секретность, которыми оно прикрывало свои действия и программы против сопротивления, его неспособность выразить себя иначе, чем через обострение и репрессии, породили в глубине либеральных слоёв возмущённую критику и сопротивление зарождающемуся полицейско-государственному развитию под лозунгом «Wehrhafte Demokratie» («Защищаемая демократия»). Радикальные левые развили в себе жажду ярости, которая вылилась в многочисленные нападки на судебную систему и полицию.

Ульрика Майнхоф была подвергнута «белой пытке». Её отправили в Кдльн-Оссендорф на «Тотен тракт» (мёртвое крыло): незанятое крыло, отделённое от убежища. Она была акустически и визуально отрезана от всего. Стены её камеры и вся обстановка были выкрашены в белый цвет, непрозрачное окно можно было открыть только на щель, неоновые лампы горели днём и ночью, а в камере постоянно было недостаточное охлаждение. Ульрика писала о том, что происходило с ней в изоляции: «Ощущение, что твоя голова взрывается… ощущение, что твоё тело сморщивается, как печёный фрукт. Ощущение, что ты постоянно наэлектризована, что тобой управляют дистанционно, ощущение, что твои ассоциации взломаны… клетка движется, ты просыпаешься, открываешь глаза, а клетка движется. Вы не можете уложить в голове ощущение движения… ощущение, что вы замолчали, вы больше не можете определить значение слов, вы можете только догадываться… Головные боли, вспышки – структура предложений, грамматика, синтаксис – больше не поддаются контролю… Чувство выгорания внутри, бушующая агрессия, для которой нет выхода. Это самое худшее. Чёткое осознание того, что у вас нет шансов на выживание; полная неспособность к общению; визиты не оставляют ничего. Спустя полчаса можно лишь механически восстановить, был ли визит сегодня или на прошлой неделе…».

Первое коллективное действие из плена привело мою волю к борьбе в высшую форму.

Берлин как политическая и постоянная материально-техническая база для подпольной организации был исчерпан уже к 1976 году. Новые антитеррористические законы, § 88a, § 129a, изощрённые методы «драгнетов», психологическая война подорвали многое на нашей территории, но ещё большее значение имел повсеместный упадок революционных перспектив во всём левом движении. Партизаны ослабли или перестали подавать надежды. Некоторые переехали в Португалию, где после падения диктатуры революция казалась гораздо ближе и проще, чем в стабильной, богатой ФРГ. Многие обосновались в своих проектах. Их связь с вооружённой борьбой теперь осуществлялась почти исключительно через политических заключённых. Против репрессивной политики государства в отношении заключённых сформировалась сильная гуманитарная, а не революционная приверженность.

Значительная часть либеральной интеллигенции встала против методов пыток в изоляторе, и возможное превращение этой гуманитарной приверженности в политическое качество в поддержку политзаключённых стало большой проблемой для правительства.

Нелегальный партизан стал для левых не более чем мифом. Это больше не был политический проект, которому давали шансы и перспективы. У нас по-прежнему были единомышленники, но те, кто решил принять участие в вооружённой борьбе, приняли решение о проекте, который был отделён от массы левых, об изолированной борьбе. В этом заключалась разница с 1969/70 гг.

Движение 2 июня, из которого мы вышли и на основе которого мы основали и развили партизанскую организацию, существовало только в головах разрознённых приверженцев и, прежде всего, в головах заключённых, которые вышли из этого движения. Как практическое политическое движение с латентным революционным характером и широкой революционной боевитостью, оно стало неустойчивым уже задолго до 1975 года. Товарищи, которые пришли к нам в 1974 году и с которыми мы разделили похищение Петера Лоренца, пришли к нам не потому, что их районные группы, их низовые группы стали радикальными. Наоборот! Они хотели спастись от политического разложения, от затуманивания революционных потребностей и целей. Все они присоединились к партизанам как оставшиеся революционные личности, чтобы противопоставить распространяющейся бесцельности и расплывчатости, фрагментации и отступлению революционного насилия свою личную последовательность. В конце семидесятых берлинские узники Движения 2 июня всё ещё отчаянно взывали к конгрессу, чтобы воссоединиться со старыми добрыми формами сопротивления из истоков движения для обретения нового революционного настроя. В тюрьме они настолько идеализировали эту желаемую идею революционного массового движения, за которое борется решительное вооружённое ядро, что полностью забыли свой собственный практический опыт и решения во время активной нелегальной деятельности. В период с 1973 по 1975 год мы хорошо видели, что разложение революционных потребностей в низовом движении неумолимо прогрессирует. Мы всегда имели в виду нашу первоначальную концепцию, но реальное развитие левого движения уводило нас всё дальше и дальше от реализации нашей концепции. Поэтому мы концентрировали свои действия на собственных силах, которые в те годы ещё могли достигать и образовывать небольшие островки в движении. Но мы ясно видели массовый исход левых, уходящих от революционного насилия в сторону защищённых проектов и свободных пространств.

«Движение не может быть просто распущено, как садовый клуб», – воскликнули Бар и Ронни, когда прочитали весьма неловкий «документ о роспуске» подпольного Движения 2 июня. Они были абсолютно правы, но движение