Революционеры или террористы. Воспоминания участниц Фракции Красной Армии - Инге Фитт

ощущения окончательности утраченной свободы, упущенных возможностей, не было уверенности в том, что придётся долгие годы организовывать жизнь в этом бесплодном, скудном царстве серых стен. В то время существовали политические связи, энергия и надежды снаружи и внутри.

Романтизм и революционная поэзия, которые высвобождали наши силы и воображение, и которые дважды позволили мне вырваться из плена.

Но теперь, в это время громко и тихо умирающих альтернатив, угасающих видений, теперь, когда мы должны похоронить наши мечты о другом, лучшем мире, наши идеалы «так глубоко, что собаки не смогут добраться до них, пока мы не откопаем их снова и не откроем их новой изменившейся реальности», теперь для меня настоящее стало стратегией выживания под тяжёлым пурпурным ковром победителя этого времени.

Поэтому я начинаю записывать свою историю как часть стратегии выживания, хотя иногда я спрашиваю себя: кто, когда я выйду на свободу, будет по-прежнему интересоваться тем, чего мы когда-то хотели? Почему ГДР была нужна и важна? Но неважно, я также пишу против своего собственного загрязнения.

Если нет сопротивления, то нет и истории, а есть лишь неуклонный процесс внутреннего упадка общества. История – это не действия правителей, это результат борьбы сил друг с другом и друг против друга. Сопротивление всегда подавляется, криминализируется и преследуется, потому что оно посягает на ценности и законы власти. Но без сопротивления нет прогресса. Общество загнивает и огрубевает, оно гибнет духовно, морально, культурно, развивается злоба и мания величия. Германия – это история проигранных революций и побеждённого сопротивления. Подобно несокрушимому стальному тросу, консервативное шовинистическое правление тянется сквозь века, сопротивляясь любым революционным преобразованиям. Милитаризм, расовая мания, две мировые войны, ликвидация ГДР и непрерывное стремление к мировой власти свидетельствуют об этом.

Федеральная конституция свидетельствует об этом.

История сопротивления этому была и остаётся необходимой и образцовой.

Необходимой и образцовой, но в то же время и ущербной, ничтожной и вечно в меньшинстве.

Кто сегодня ещё сомневается в легитимности крестьянских восстаний? Разве Томас Мюнцер не был выслежен и убит как преступник, предан и выдан церковью? Даже его правящие современники не могли смотреть на его борьбу иначе, чем с отвращением.

«Терроризм» в Федеративной Республике Германии и в других западных государствах также был отчаянным восстанием против разрушительного и бесперспективного капиталистического государства. Я участвовала в этом восстании и имею право говорить о нём так, как я думала и чувствовала в то время. Должно ли пройти несколько поколений, прежде чем появится подлинная контр-история? Должна ли я рассказывать свою историю «критически» и не могу ли я просто рассказать, как это было для меня, для нас? Мне должно быть позволено разделить ту провидческую преданность, то глубоко убеждённое чувство жизни, с которым мы вели партизанскую борьбу, независимо от более холодного и критического понимания моего нынешнего опыта. Невзирая также на превознесение в кругах, считающих капиталистические ценности, законы, мораль универсальными и их господство заслуженным.

Мне приходится преодолевать дистанцию, чтобы помнить и сопереживать моему тогдашнему убеждению в необходимости радикальных действий, но она не так велика, как моя дистанция от капиталистического смысла жизни. Моя история имеет свои причины и своё оправдание в политических и социальных событиях того времени. В то же время это и выражение дикой субъективности. Это часть истории поколения и в то же время индивидуальное выражение моего собственного освобождения от отчуждённого, подчинённого и нелюбимого существования в неприемлемой системе.

Моя жизнь не годится в качестве морального указателя. Я не могу извлекать политические афоризмы из своих поражений. Те, кто восстаёт против капитализма, будут искать примеры для подражания в истории, как это делала я. Ошибки всегда будут собственными, а не ошибками образцов для подражания. Каждая эпоха порождает своё собственное сопротивление и свои собственные ошибки. Моя книга не является мессианской. Я пишу, чтобы остаться в живых за стенами.

Тюрьма – не самое лучшее место для бесцеремонного рассказа о себе и условиях отбывания наказания. Непоколебимая тюремная система оказывает неослабевающее давление и подрывает уверенность в себе своим бюрократическим насилием. Она крадёт моё время. Её жёсткий ритм разрушает день, оставляя мне лишь небольшие отрезки времени, чтобы сосредоточиться на себе. Она навязывает мне свою логику. Большая часть моего дня уходит на защиту и борьбу с этой машиной, этим незаменимым аппаратом, в котором я застряла, который занимает меня днём и ночью.

Он занимает и борется со мной день и ночь своим безжалостным функционированием, которое замедляет мои движения, контролирует мои шаги, искажает мои мысли и взгляды, лишает меня желания следующего дня, которое заставляет признать себя своим колесом правил, предписаний, контроля, бессмысленных приказов и наблюдения, короче говоря: которое давит на меня как на заключённого своей авторитарной властью надо мной.

Писательству нужна свобода, а здесь её нет. Я вынуждена удерживать то, что от меня осталось, и сжиматься от горечи и ярости, чтобы не потерять связь с людьми, связанными со мной. Я должна сохранять прошлое живым, писать, чтобы не погибнуть, потому что только из него я могу узнать, какие жизненные силы могут пробудиться через революционные видения и действия.

В тюрьме каждый акт возвышения – это акт жизни и поэзии. Но даже это сияние первых лет гасится холодными камнями. Монотонность тюремного мира, как пепел, просачивается между всеми строительными и глубокими чувствами, делает внутреннее движение однообразным, вялым, теряющим себя, делает мысли тяжёлыми и приручёнными. Это однообразие покрывает все воспоминания, как серое одеяло, и высасывает из них размеренность. Необходимые вспомогательные средства, информация, факты, даты, время не находятся в свободном доступе, подвергаются цензуре или не разрешены. Я не могу обмениваться мыслями, я не могу обмениваться идеями. Общение – это состояние исключения. Несмотря на эти препятствия, я хочу записать свою и нашу историю. Это моя защита от угрозы самоуничтожения в пустых годах плена. Это также защита наших мотивов, с которыми я боролась. Их утверждение жизненно важно для будущего человечества.

Глава первая

Я родилась во время войны. Это было 12 января 1944 года, и Европа страдала под властью немецкого фашизма. Военная экономика довела низшие слои населения до голода, и я тоже была вынуждена голодать как полуголодный маленький червячок. Не желая и не решая, жить мне или умереть.

Обстоятельства моего рождения и первые годы моей жизни до тех пор оставались скрытыми от меня, и только здесь, в уединении тюремной жизни, во мне проснулся интерес к тому, как я появилась на свет. Меня никогда особенно не интересовал вопрос о моём происхождении и обстоятельствах детства, потому