Революционеры или террористы. Воспоминания участниц Фракции Красной Армии - Инге Фитт

что в моей жизни не было ситуаций, в которых было бы важно узнать об этом. В детстве я спрашивала о матери и отце, потому что их отсутствие ставило меня в положение аутсайдера по отношению к другим детям. «Ты сирота», – сказали мне. Это был отказ от моих прав, потребностей и ожиданий. Будучи подростком, я хотела больше не иметь ничего общего со своим детством и забыть его. В политическом активизме оно не имело для меня никакого значения, а в ГДР о нем лучше было не думать, чтобы избежать столкновения между моим реальным и придуманным прошлым.

Даже день моего рождения долгое время оставался неясным. В одних документах говорится о втором, в других – о двенадцатом января. Написание моего имени было столь же произвольным. Неудивительно, что меня ничто не связывало с этими датами и что я часто и легко их меняла.

Большинство людей беспокоятся о том, чтобы их имя сохранилось. Это их единственный след в прошлом и, возможно, в будущем, это надежда на то, что хоть частичка их самих останется.

В детстве никто не замечал моих дней рождения. Когда мне исполнилось шестнадцать лет, я впервые почувствовала внимание. Гораздо позже я вспомнила про свой день рождения на 15 января. Годовщина смерти Розы Люксембург.

Из детства я вынесла образ золотых пшеничных полей, запах свежескошенных лугов, запах лесной подстилки в любое время года, жужжание и танцы насекомых под мерцающим солнцем, шум дождя в лесу.

Амис – маленький тихий городок со старыми и всегда аккуратно ухоженными рыбацкими домиками. Это самый маленький городок в Германии, по крайней мере, в Западной Германии, и расположен он в Ангельне на северном берегу реки Шлей, где она вливается в Кильский залив.

Главное здание «Jugend-aufbauwerk» расположено прямо на берегу реки. Сорок девочек из всех районов Шлезвиг-Гольштейна смогли провести здесь двенадцать месяцев в своего рода базовой подготовке к «типичным» женским профессиям. Домашнее хозяйство и уход за детьми. Помощь моего милосердного пастора привела меня сюда, это была дверь в более счастливую жизнь.

Это был чудесный год для меня, почти райский. Я очень быстро изменилась. Если раньше я приехала сюда вся измазанная, оборванная и гнилая внутри, я не могла открыть рот, не могла смотреть никому в лицо, не краснея. Теперь я стала буйной, энергичной, меня больше не мучили кошмары, я вставала и всегда была впереди.

Директриса была особенной старушкой. Отношение девочек к ней колебалось между обожанием и боязливым уважением. Её авторитет был абсолютным, но это не причиняло боли и не вызывало сопротивления. У неё был прекрасный дар обращаться с нами, девочками, в соответствии с нашей индивидуальностью, хвалить, упрекать и наставлять нас в правильном отношении к человеку и делу.

Тот, кто приходил к ней для моральной порки, выходил наполовину гордым, наполовину раскаявшимся, но всегда немного мудрее. У неё были странные методы, которые обычно приводили к тому, что любой подросток высмеивал и ругал её. Но все было не так. Например, в любой ситуации она придумывала либо поговорку, либо песню с соответствующим моральным предложением. Затем она пела её голосом дин тремоло, моргая при этом глазами. Это было немного неловко, но нам это нравилось.

Она была одной из немногих, кто использовал свой авторитет без этой примеси властолюбия и карательности. Это два типа авторитета, с которыми мы сталкиваемся и которые мы сами можем использовать: произвольный, одолженный функцией, положением и иерархией, заимствованный авторитет, жёсткий и угрожающий, в котором может скрываться всё, что угодно, глупая маленькая неуклюжесть или низкий, но самонадеянный и безжалостный характер; или другой, непроизвольный авторитет, который излучается из собственной своенравности, теплоты и компетентности, и который склонен к посредничеству и передаче своей большей мудрости.

Она скорбела обо мне чуть сильнее. Но не настолько, чтобы я была уверена в том, что займу у неё особое место. Когда все девочки были в доме, меня замечали и относились ко мне как к любой другой девочке. Но во время праздников всё было по-другому, я оставалась одна в доме, когда девочки уходили домой. Тогда она давала мне немного семейной атмосферы, приглашала меня на ужин в свои личные мечты, слушала со мной музыку и иногда брала меня в город, чтобы я занималась её личными делами. Она прекрасно понимала, как создать такие отношения, в которых я не чувствовала себя обузой, но в которых она сама всегда оставалась «уважаемым человеком» с уравновешенной близостью и дистанцией.

* * *

Общество трещало уже несколько лет.

Каждый день газеты были полны взрывных событий в Берлине. Каждый день они сообщали о чудовищных и невыносимых вещах из прифронтового города: атака с пудингом на американского президента, поджог универмага в знак протеста против войны во Вьетнаме, коммуны, уличные бои… Воинствующий радикализм овладел молодёжью. Теперь всё подвергалось нападкам и сомнению.

Всё, что навязывало нам послевоенное общество в плане содержания, ценностей и структур. Теперь гнилое, репрессивное образование и воспитание вытаскивалось на свет, гнилая правящая мораль разоблачалась, теперь угнетение обвинялось в соучастии с преступлениями фашизма, а власти объявлялись некомпетентными.

«Под мантиями – затхлость тысячелетняя!», – скандировали студенты против профессоров.

«Долой то, что тебя ломает!», – скандировали студенты на митингах.

Теперь капитализм был подвергнут фундаментальному сомнению, его стратегии эксплуатации стали видимыми, против его классовой несправедливости стали бороться. Теперь шпрингеровская пресса как организационный центр массового одурманивания и манипулирования массами, агитации против оппозиционных, сопротивляющихся сил и антикоммунизма была атакована огнём и камнями в коллективном натиске.

Теперь атаке подверглась старая элита и продолжение её старых интересов. Теперь речь шла о том, чтобы изменить те отношения, в которых человек является товаром, объектом иностранной прибыли.

Речь шла об угнетении и эксплуатации бедных стран богатыми капиталистическими государствами, о безоговорочной солидарности с освободительными движениями в Африке, Латинской Америке и Азии. На демонстрациях, на митингах она вновь и вновь звучала из тысяч горл: Солидарность с Вьетконгом! Победа в народной войне! Долой империализм! Да здравствует революция! Да, теперь все дело в революции!

И так думали не только мы, послевоенное поколение ФРГ, но и молодёжь почти всех капиталистических стран мира, которая встала либерально и восстала против войны, против угнетения, патернализма, эксплуатации слабых сильными, бедных богатыми. Мы видели себя как всемирное революционное движение, имеющее огромную возможность отрезать будущее империализма.

Поначалу я мало что смыслю в политике, но меня влечёт суматоха. В них я слышу призыв к свободным отношениям с другими народами, к сопротивлению угнетению, к справедливости, солидарности и самоопределению. Это то, что я искала в