Революционеры или террористы. Воспоминания участниц Фракции Красной Армии - Инге Фитт

1989

Эта глава включена в книгу только по одной причине: 1989 год ознаменовал собой конец (Западной) Федеративной Республики Германии, страны, основанной всего сорок лет назад западными союзниками. Это было выдающимся событием для революционеров: внезапно государство, с которым многие годы боролись и которое отвергали, просто исчезло. И произошло это таким образом, который ещё несколько месяцев назад никто не считал возможным. Однако даже в политике иногда всё происходит быстро и не так, как вы ожидали. Из того факта, что любого, кто в начале 1989 года предсказал бы скорый конец Западной и Восточной Германии, назвали бы сумасшедшим дураком, можно извлечь важный урок: а именно – больше внимания обращать на мнения сумасшедших дураков.

Деятельность «Автономов» в 1989 году охватывала широкий круг вопросов. В Гамбурге образцовый товарищ Фриц, редактор автономного журнала «Сабот», был приговорён к одному году тюрьмы по § 129а [ «членство в террористической организации»] из-за дурацкого дела о законе о печати. Проклятье! В Эссене десять тысяч человек вышли на марш за немедленное освобождение Ингрид Штробль. Тем временем Autonome и анти-импы поддержали двухмесячную голодовку заключённых RAF, которые всё ещё боролись за совместное содержание (голодовка была отменена, когда двое заключённых были близки к смерти, в очередной раз не добившись от государства никаких серьёзных уступок). Сильное и полное молодёжи движение «Антифа» возникло после успеха на различных выборах правых «Республиканцев». Мигранты в третьем поколении основали первые независимые организации. И точное значение термина «автономия» по-прежнему обсуждалось, теперь всё чаще в связи с «антифашизмом», «расизмом» и «антисемитизмом».

В Кройцберге и Нойкёльне во время второй демонстрации «Революционного 1 мая» произошли серьёзные столкновения между протестующими и полицией, а также «пролетарский шопинг». Эти события заставили тех немногих представителей левоальтернативного среднего класса, которые ещё не дистанцировались от «Автоном», сделать это. Даже внутри автономного движения не все были довольны беспорядками, несмотря на победу над полицейскими благодаря превосходной тактике уличных боёв. Товарищи критиковали «холодное технологическое исполнение» беспорядков и отсутствие иронии, страсти и смеха. Тем временем в Гамбурге Сенат всё ещё посылал полицию преследовать жителей Хафенштрассе. Это привело не только к нескольким демонстрациям солидарности, но и к тому, что одному из членов Сената сломали нос.

Возможно, все так бы и продолжалось, если бы внезапно не рухнула Берлинская стена. И тогда ничего не осталось прежним. Вместе с остальным населением Западной Германии, с которым у них было так мало общего, автономы протирали глаза, не понимая, чему именно они стали свидетелями. В конце концов, пришло время задать главный вопрос: «Что теперь?». Было ясно, что вставать на защиту исчезающих национальных государств не очень-то автономно. Но можно ли было сделать что-то ещё?

Ввиду очевидной важности событий была спешно организована демонстрация на Курфюрстендамм. Всего через несколько дней после разрушения стены десятки тысяч восточных немцев, восхищавшихся блестящим потребительским китчем Курфюрстендама, были таким образом угощены демонстрацией западноберлинских автономов, которые достаточно дружелюбно приветствовали их лозунгами.

Инге Фитт

Никогда больше нам не быть такими храбрыми

Перевод с немецкого

Пролог

В зале царила суматоха, и я слышала, как люди снова и снова кричали: «13 лет – это слишком много! Свободу всем политическим заключённым! Свободу Инге!» Конечно, это слишком много, но в тот момент я не могла это измерить. Вся жизнь (плюс восемь лет грядущего заключения) стояли передо мной до этого приговора, и поэтому облегчение погасило моё затаённое дыхание. Пожизненное заключение плюс восемь лет требовало федеральное обвинение, так что 13 лет – это тяжёлый, ужасный срок, но конечный. Худшее уступило место плохому.

Как я подсчитала, это будут годы, которые мне придётся пережить в уголке мира, который не создан для жизни, но в котором я хочу выжить. Из которого я хочу выйти, когда бы то ни было, духовно целой, физически и эмоционально здоровой, чтобы вернуться в мир, чтобы снова иметь возможность свободно принимать решения и действовать. До этого дня, однако, «пуговицы, украшения и краска будут сметаться с моей одежды мётлами…».

До тех пор я, возможно, больше не смогу ощущать мир снаружи, или буду ощущать его только как странный процесс, который меня больше не касается. К тому времени я проиграю и выиграю бесчисленные битвы против потери моей внутренней свободы. К тому времени я напишу свою книгу. Я ещё не могу знать, как я буду выглядеть, когда выйду из стен тюрьмы.

Инге Фитт во время освобождения из тюрьмы

Характеристика тюрьмы – это не только решётка перед окном, не только стены, ограждающие нас, даже если это может показаться таковым тем, кто находится снаружи, потому что они наиболее очевидны. Это лишь внешние маркеры тюрьмы, показывающие её пространственное измерение.

Суть заключения заключается в её силе соблазна над нами. Мы неизбежно и постоянно находимся в её власти. Оно приседает на нас, всегда держится рядом с нами.

Оно экспроприирует нас до костей, сближается с нами, как хочет, игнорирует нас, как хочет, пристаёт к нам глупо и самодовольно, даёт нам необходимое для жизни в функциональных дозах. Оно постоянно стремится регулировать и контролировать нас. Каждое действие по отношению к нам, каждый необходимый поворот к нам, независимо от того, запрет это или разрешение, является принудительным регулированием, соглашением. Наша жизнь проходит по одним и тем же правилам и формам изо дня в день. Мы – объекты задержания, сделанные безопасными и административно управляемыми. Мы нелюди, наша собственная рациональность и индивидуальность поставлены под сомнение и должны быть взвешены, мы должны принять любую неразумность, навязанность и разочарование, которые появляются и называются правилом.

Тюрьма считает послушание добродетелью, а любой проблеск самоутверждения – неподчинением. Бесчеловечность тюрьмы заключается не в том, что мы отделены от общества в целом и заключены в отдельную местность, а в том, что мы отчуждены и порабощены во всём. Каждый день, каждый час. Наше существование – это борьба за выживание против цикла слепоты, против ползучей социальной, эмоциональной и духовной группировки.

И всё же у нас есть жизнь. Тем не менее, мы постоянно ищем и находим возможности для удовлетворения своих потребностей. Инстинкт самосохранения силён, нарушает запреты и правила. Он движется в своих собственных катакомбных системах.

У меня есть опыт, я знаю, что такое тюремное заключение, меня уже третий раз сажают в тюрьму. И всё же на этот раз это другая, окончательная история. В 1972 и 1975 годах не было этого