Смерть Отморозка - Кирилл Шелестов

несколько минут. Парень бил Норова опять и опять, а тот стоял, не защищаясь, перемазанный кровью и слезами; всхлипывал уже в голос, но не уклонялся и на каждый удар отвечал плевком. Белая рубашка парня была вся в красных подтеках. Наконец, другие ребята их разняли.

Кто-то из мелюзги стукнул об этом происшествии Гальке, и через два дня она вызвала обоих к себе.

–Что там у вас приключилось? – хмуро поинтересовалась она.

–Ничего,– ответил старший парень.

Норов молчал, избегая смотреть на Гальку.

–Он тебя бил? – спросила его тренер.

–Нет,– буркнул Норов, не поднимая головы.

–Ты его бил? – обратилась тренерша к парню.

–Нет,– поспешно ответил тот.– Я просто сказал ему, чтобы он кровать переправил…

–А он?

–Он отказался.

–А ты?

–А я… ничего… Просто отошел.

–Хорошо, что не бил,– кивнула Галька и вдруг дала парню такую увесистую затрещину, что у него лязгнули зубы.

–Вы че деретесь?! – взвыл он.

–Я не дерусь,– внушительно возразила Галька. – Если я тебя стукну, ты не встанешь. Я тебе доходчиво объясняю, что маленьких бить нельзя. Понял, дубль?

Слово «дубль» заменяло ей грубое «дурак».

–Понял,– обиженно сопя, ответил он.

–Валите восвояси.

Они двинулись к своей палатке.

–Галька, блин! – сердито выговорил парень, когда они отошли.– Лошадь, блин!

Кажется, он ожидал от Норова сочувствия.

* * *

–Какие же они разные! – с улыбкой покачала головой Анна, когда они с Норовым ехали в машине выпить по бокалу вина в один из соседних городков.

–Я тебе говорил,– кивнул Норов.– Они мне почти как родственники.

–Но, знаешь, мне не понравилось, что Жан-Франсуа тебя задирает…

–Не обращай внимания,– беззлобно отмахнулся Норов.– Это французский стиль; они же петухи, задиры, но не агрессивны.

–Он всегда так эмоционально говорит о музыке?

–Иногда гораздо более прочувствованно. Сегодня он был не в самом музыкальном настроении, должно быть, возбудился из-за твоего приезда. Вообще у него очень подвижная психика, он то взволнован, много болтает, то тихий, рассеянный.

–Ну да, понимаю, творческий человек. И все же это было как-то… не очень по-дружески…

–В нем есть обида на человечество, которая иногда выплескивается на тех, к кому он хорошо относится. Он ведь пережил настоящую драму. Лет десять назад он был подающим большие надежды дирижером, можно сказать, восходящей звездой. Однажды даже выступал в Париже, где-то за границей, чуть ли не в Берлине, словом, ему доверяли руководить серьезными оркестрами. В ютьюбе много его записей, посмотришь потом, если захочешь.

–Что же случилось?

–Дирижерство казалось ему чем-то второстепенным, он же считал себя великим композитором. Он сочинял авангардную музыку, которую никто, однако, не желал исполнять. Ваня что-то записал в ютьюбе, предложил ее туда и сюда, повсюду получил отказ и в раздражении решил доказать окружающим, какие они болваны. Он начал дирижировать, как он сам мне признавался, со скрытым сарказмом, ну, как-то иначе расставлять акценты. Он несколько раз пытался мне объяснить, но я, откровенно говоря, мало что запомнил. Смысл такой, что там, где нужно «ля-ля-ля», он давал «ля-ля-бам!». Публике это нравилось меньше. Ване об этом сначала намекали, потом говорили открыто, но он упорствовал. И его попросту перестали приглашать.

–Загубить карьеру из-за одного только упрямства?

–Неразумно, согласен. Но это было лишь начало его проблем. Как водится, именно в эту минуту его бросает жена, которую он страстно любил.

–Почему бросила?

–Женщины вообще очень чувствительны к успеху, а его бывшая жена – яркая дама с очень сильным характером. Она увлеклась другим… С ней осталась дочь. Ваня к девочке очень привязан; во Франции отцы часто более чадолюбивы, чем матери. Он страшно переживал, начал попивать, сорвал несколько выступлений и ему не продлили контракт. И вместо того, чтобы сделать правильные выводы, как выражаются в России, он разобиделся, хлопнул дверью и вообще ушел из большой музыки. Должно быть, в глубине души он надеялся, что все кинутся его уговаривать и умолять вернуться. Но никто, конечно же, не кинулся.

–Как все это по-детски!

–В Ване очень много детского. Что ты хочешь от музыканта! Дальше все пошло под гору. Он пил, опускался, обижался на человечество, жалел себя, думал о самоубийстве…

–Он сам тебе это рассказывал? – удивилась Анна.

–Что-то он, что-то Лиз, что-то мой приятель дьякон, который хорошо их обоих знает. Французы вообще-то не склонны ни откровенничать, ни сплетничать, вопреки тому, что мы читаем о них в романах. Они не вторгаются в чужую частную жизнь и оберегают свою. Короче, не знаю, чем бы закончилась для Вани эта история, если бы его не приняла Лиз в свои крепкие и надежные объятия.

–Они давно вместе?

–Лет пять или шесть.

–Мне показалось, с левой кистью у него что-то не так. Травма?

–Ты по-прежнему наблюдательна. Травма. Только не вполне обычная. Это случилось, когда он еще находился в глубоком пике, Лиз еще только возникла на горизонте. Чтобы подработать, он изредка давал концерты в окрестных городках, выступал как пианист, он очень прилично играет. И вот однажды он сел за рояль пьяный. Играл без нот, ну и оскандалился. Сбивался, забывал, короче, полностью провалился. Примерно на половине он прервал выступление, извинился, поехал домой и в ярости разбил себе обе руки камнем.

–Какой ужас! Сам?!

–Сам, сам. В наказание. По счастью, в это время его нашла Лиз, отвезла в больницу. С правой рукой все обошлось, а левой повезло немного меньше. Кость мизинца не так срослась.

–Он не может теперь играть?

–Может, но хуже. Впрочем, он уже не выступает.

–Господи! Встретить такого человека! И где? В деревне! Подобное, наверное, только во Франции возможно. Да у нас во всем Саратове с его миллионным населением такого не найти.

–Ну, Ваня и для Франции уникален. Хотя они талантливее нас, это очевидно.

–У них с Лиз есть дети?

–Общих нет, только от первых браков.

–Лиз была замужем? – удивилась Анна.

–И довольно долго. Она ушла от мужа ради Жана-Франсуа.

–Ее ребенок живет с ними?

–Нет, девочка осталась с отцом. Здесь дети лет с четырнадцати сами решают, с кем жить: с матерью или отцом.

–И дочь Лиз выбрала отца? Это так необычно!

–Наверное, девочка сочла уход матери предательством, не захотела его понять, не простила.

–Но Лиз все равно ушла.

–Любовь, Нютка, представь себе.

–Не представляю. Получается, что Лиз Жану-Франсуа и мать, и сестра, и жена?

–И друг. Она сильнее характером.

–Думаю, ей трудно с ним.

–Непросто, – согласился Норов.

–А он?… Он ее любит, как по-твоему?

–Скорее, он ей благодарен. С ней он чувствует