Смерть Отморозка - Кирилл Шелестов

–Ты, наверное, один такой на всю Францию.

–Похоже. С их точки зрения, поступать так – очень глупо. Пойдем наверх, покажу тебе твою комнату.

Он взял чемодан Анны и по деревянной скрипучей лестнице они поднялись на второй этаж.

–Здесь две спальни. Каждая с ванной комнатой и туалетом. По французским меркам это – haut de gamme, выше крыши. Вот – твоя спальня, моя – напротив. Если вдруг ночью перепутаешь, забредешь ко мне в чулках, встретишь теплый прием. Сколько времени тебе понадобится, чтобы разобраться с твоим хозяйством?

–Минут сорок, не больше. Приму душ с дороги да слегка приведу себя в порядок. Вещи разложу потом.

–Хозяева хотели к нам заглянуть, Ваня и Лиза, бонжуркнуть и познакомиться. Они живут минутах в пятнадцати отсюда, я обещал им сообщить, когда ты будешь готова с ними повидаться.

–Ваня и Лиза?

–Его зовут Жан-Франсуа, но я кличу его Ваней, ему нравится, он вообще любит все русское, Мусоргский у него любимый композитор, а оратории Танеева он считает одной из вершин жанра. Я их дослушать до конца не могу. А Лиза, она так и будет, Лиз, на всех языках, кроме мексиканского.

–А как будет Лиз по-мексикански?

–Карлотта Маркс.

–Ты шутишь!

–Как ты догадалась?

–В Мексике говорят на испанском, а не на мексиканском!

–Действительно. Смотри-ка, логика, оказывается, может иногда заменять чувство юмора.

–Чем занимаются хозяева?

–Разным. В том смысле, что они – очень разные. Ваня – музыкант, закончил консерваторию, вернее целых две: по дирижированию и по композиции.

–Ого! Серьезно.

–Очень. Он – несостоявшийся гений. У него весьма необычная судьба, я тебе как-нибудь потом расскажу.

–А Лиз?

–Лиз, в отличие от Вани, девушка простая, без образования, но, знаешь, в ней есть глубина. Чувствуется сильный характер, мне она этим симпатична. Берется за любую работу: убирает в домах, готовит, моет. Очень трудолюбивая, из французской крестьянской семьи, вернее, из еврейской крестьянской семьи.

–Евреи во Франции бывают крестьянами?!

–Представь себе. Не всем им удалось устроиться политическими комментаторами на французском телевидении. Лиз трудится, как муравей: летом в туристический сезон устраивается официанткой в городишке поблизости; зимой нанимается кухаркой к охотникам, деньги для семьи зарабатывает в основном она. Наш дом раньше принадлежал ее родителям. Лиз с отцом самостоятельно перестроили его в жит. Вообще у Вани с Лизой два жита, забота о них целиком лежит на Лиз. Раз в неделю она ко мне приходит, моет, стирает, убирает. По хозяйству ей отец помогает: стрижет траву, ухаживает за лошадьми, цветочки поливает. Он у нее старенький, но еще очень бодрый.

–Жан-Франсуа хозяйством не занимается?

–Ну что ты! Он – натура творческая, рожден для вдохновенья, для звуков сладких и молитв. К тому же, несостоявшийся гений означает надлом. В настоящее время он медленно собирает себя по частям, сочиняя акустическую музыку.

–Ее здесь кто-то слушает?

–Из вежливости. Хотя от нее даже местные куры нестись перестают. Он дает изредка бесплатные концерты на деревенских праздниках, но в повседневной жизни работает библиотекарем…

–С двумя консерваторскими дипломами?!

–И блестящим началом дирижерской карьеры. C'est la vie, ква, извини за банальность. Тут, в Кастельно, есть небольшая медиатека, эспас культюрель, дом культуры в миниатюре. Никто туда, естественно, не заходит; Ваня сидит целыми днями один. У него там есть пианино, он притащил кое-какую аппаратуру, что-то мудрит, творит, слушает всякую какафонию; ничего, кроме этого ему не нужно. Ну еще книги, он много читает.

–Они с Лиз богаты?

–Еле сводят концы с концами. У них три кредита, Лиз из-за них страшно переживает.

–Как же я буду с ними объясняться? Я плохо знаю французский. В университете он шел у нас вторым языком, но я много лет на нем не говорила.

–Справишься. Если что, помогу, я тут малость выучился по-басурмански.

–Я грамматику совсем не помню!

–Об этом не беспокойся. Во французских деревнях грамматику никто не знает, может быть, только Ваня.

–А по-английски они говорят?

–Условно. Хэлоу, тре бьян.

–Это не совсем по-английски.

–Только не говори им об этом. Ладно, переодевайся, не буду тебе мешать.

* * *

Когда через час Анна, слегка подкрашенная, в длинной юбке из тонкой мягкой шерсти и темно фиолетовой кофте с низким вырезом, очень ей шедшей, спустилась вниз, она выглядела нарядной и женственной. Жан-Франсуа и Лиз уже сидели на кухне вместе с Норовым на высоких табуретах вокруг стола, пили кофе и болтали. При виде Анны французы церемонно поднялись со своих насестов.

Жан-Франсуа был высок, худ, лет сорока, со светло-серыми близорукими, рассеянными глазами, длинными спутанными, светло-каштановыми волосами, небрежно забранными сзади в хвост, и бородой гораздо темнее волос. На узких плечах болтался свободный меланжевый джемпер, наряд довершали джинсы и туфли, хотя и не новые, но хорошего качества.

Лиз, невысокую ладную шатенку, трудно было назвать красавицей в полном смысле этого слова, черты ее лица были грубоваты. Но у нее были большие темные глубокие глаза и чудесные густые длинные волосы. Крепко сбитая, полногрудая, с крутыми бедрами, она источала ту земную витальность, которая многих мужчин притягивает сильнее, чем красота.

Норов представил их друг другу.

–Хочешь кофе? – спросил он Анну.– Или вина?

–Лучше чаю.

Он включил чайник.

–Как долетели? – спросила Лиз.– Без приключений? Я приготовила к вашему приезду финансьеры.

Она показала на маленькие мягкие бисквиты с малиной, лежавшие на большой тарелке, принесенной ею из дома. Руки у нее были крупными, мужскими, без маникюра. Анна взяла один бисквит, попробовала и зажмурилась. Лиз заулыбалась и сразу стала обаятельнее.

–Нравится вам у нас? – спросила она.

–О, да! Такой вид!

–Три «Д»,– подсказал Норов.

–Что означает три «Д»? – заинтересовалась Лиз.

–Наверное, что-то очень хорошее, я не очень разбираюсь в современном российском жаргоне, на котором выражается Анна.

Анна взглянула на Норова с укором.

–Он меня дразнит, – сказала она.

–Поль? – улыбнулся Жан-Франсуа, открывая мелкие, неровные зубы, несколько портившие его красивое лицо.– Он может. Он и меня часто дразнит. Например, он утверждает, что не воспринимает Онеггера!

–Кого? – переспросила Анна.

–Онеггера, – по-русски повторил Норов.– Французский композитор, которого Ваня ставит исключительно высоко и от которого мне на дерево хочется залезть.

–Он для меня слишком авангарден,– вновь возвращаясь на французский проговорил он.– У него нет мелодии.

–Но у него есть многое другое. Ты не сумеешь это понять, если не будешь его слушать. Кстати, раз уж ты такой любитель мелодии, ты слушал вторую Брамса в исполнении Шолти? Я вчера отправлял тебе ссылку. Совершенно иная интерпретация,