Гамбит - Татьяна Богатырева

Могучий Злодей пошевелил горбатым носом, покопался в поясной сумке, с невнятным рыком сунул девице скомканную банкноту и ткнул пальцем в сторону ларька. Готка фыркнула что-то нецензурное, но к ларьку пошла. А Злодей обернулся к Мише и уставился на него в упор. Само собой, Миша тоже уставился на Злодея: настоящий писатель никогда не упустит шанса достоверно описать образ, и неважно, что никто не узнает о скромном подвиге труженика литературной нивы…

Единственного мгновения хватило Мише, чтобы навеки запечатлеть в сердце (скорее, скорее записать в тетрадочку!) по-звериному черные, почти без белков глаза, энкавэдэшный прищур, нос с горбинкой, тяжелый подбородок в недельной щетине, хищную посадку на байке, словно на необъезженном мустанге, – боже ж ты мой, какой образ! Какой напишется роман! Продажные твари с лотка будут кусать локти от зависти!!!

– Ну?! – проворчал Великий Злодей и угрожающе подался к Мише.

– Да! Сей момент! – восторженно отозвался Миша, схватился за тетрадь… и сообразил, что, если он сей же момент не заправит байк, получит в глаз. Тяжелой злодейской рукой. Конечно, ради достоверности образа надо было бы испытать на практике силу удара, чтобы ни одна сволочь потом не посмела заявить, что, мол, Михаил Шпильман не знает, о чем пишет, и погибающий от рук Злодея Герой неправдоподобен, но… но… – Вам полный бак? – спросил Миша, подбегая к Злодею с заправочным пистолетом наперевес.

Злодей согласно буркнул. А в кармане у него заорал телефон. Причем заорал не что-то из Rammstein, а «Полет шмеля». Не иначе, Злодей был крайне коварен и работал под прикрытием…

Творческая мысль так бурлила и кипела, что Миша едва не пропустил самое интересное. А именно – появление на заправке еще одного персонажа. Совершенно неожиданного.

– Слушаю вас, – раздался прямо над ухом знакомый до боли голос артиста Янковского.

Миша вскинулся, чуть не вырвав истекающий бензином пистолет из бака, обернулся – и от неожиданности сел. Прямо на прислоненный к колонке пожарный щит.

Артиста Янковского на заправке, ясен пень, не было. Зато Злодей больше не был похож на гориллу. Плечи распрямились, резкие складки между бровей разгладились, взгляд стал мягким и интеллигентным, как и голос. Даже немытые патлы словно сами собой причесались, а длинная щетина стала аккуратной бородкой.

«Да! – чуть не заорал в голос Миша. – Вот он! Мой шедевральный образ!»

Так и сидя на пожарном щите, Миша впитывал и запоминал: вкрадчивые интонации, изгиб бровей, беспокойные движения пальцев, блеск необычного брелока, подвешенного к телефону, – крупное стилизованное солнце, подходящее скорее какому-нибудь славянофильскому шарлатану, чем байкеру.

– …светлая фейри на ярмарке? Не мы прозевали, а… – Злодей осекся, нахмурился. – Я понял. Да. Разумеется.

С каждым ответом он хмурился все больше и, наконец, прервал собеседника:

– Никого он не убьет. В прошлый раз вы сами велели… Нет, не хочу я ничего сказать! Шесть лет прошло, юноша полностью оправдал вложения… – еще послушал, вздохнул. – Как скажете, мастер Конлей.

Сдавив пальцами брелок, Злодей помянул детей какого-то Ллира с их сказками и принялся набирать номер.

Ответили ему быстро.

– Доброго вечера, сударь мой, – все так же мягко сказал он в трубку. – У меня для вас поручение…

Не прерывая разговора, Злодей вдруг глянул на Мишу, в его руке особенно ярко блеснул брелок, – Миша на миг зажмурился, не по-апрельски злобное солнце брызнуло в глаза, – и звук пропал. Словно выключили. Или набили в уши вату. Наверное, все же перегрелся с непривычки: шутка ли, шесть часов на солнце с непокрытой головой!

Помотав головой и потерев уши, Миша поднялся и снова взялся за пистолет: бак наполнился, еще немного – и бензин перельется через край.

Пока он исполнял ненавистные прямые обязанности, глухота прошла. Постепенно. Вернулся рев машин, зашваркала метла, что-то визгливо заорала готка – и когда она успела прибежать от ларька с четырьмя банками пива? Байкер ей что-то ответил, рычащее и матерное. Назревал скандал.

Без интереса глянув на переругивающуюся пару, Миша уселся обратно на ящик с песком и взялся за ручку. Теперь-то он точно напишет великий роман!

– Роман, говорите? – раздался голос Янковского, тут же сменившийся гнусным байкерским ржанием. – Етить твою налево, роман!..

Если байкер что-то и говорил дальше, Миша все равно не понял: все потонуло в реве стартующего дракона. То есть байка. И Миша решил считать, что ему пожелали удачи и сто тыщ тиражей. Ибо настоящий талант нельзя утаить! Вон даже байкер, и тот понял, что перед ним – гений! Это вам не таджикский дворник, эх, да ну его…

Плюнув на чисто подметенный асфальт, Миша Шпильман принялся увлеченно строчить в тетрадке.

Глава 3

Лиля

Свет ударил в глаза. Тонко, на грани слуха, запищал кардиомонитор.

Лиля заморгала, прищурилась – виски сдавило, к горлу подкатила тошнота. Как и в прошлый раз.

Над ней наклонилось белое пятно: куратор, сейчас отлепит датчики и поможет выйти из камеры. Еще про коктейль напомнит.

Ухватилась за поданную руку, сначала села – голова закружилась. Сколько она в этот раз пролежала?

Сутки, двое?.. Неважно. Надо вставать. Перекинула ноги через бортик, сползла на пол. Одернула задравшийся халатик.

Над ухом кашлянул куратор, сразу поймал за руку, уколол палец – экспресс-анализ крови. Потом заглянул в глаза, проверил реакцию зрачков, кивнул, что-то записал в планшет.

– Голова не болит? Судорог нет?

Она отрицательно хмыкнула, в горле было сухо и больно, должно быть, лежала не меньше суток.

– Вот и хорошо, вот и ладно. Дотронься указательным пальцем до носа, умница. Теперь другим, ага…

Он снова что-то отметил в планшете и взял Лилю за запястье, считать пульс. А она, наконец, смогла толком сфокусировать зрение и прочитать надпись на бейджике: Дубовицкий Михаил Васильевич. ИЦ «Дорога домой». Потом подняла глаза на самого куратора, блеклого блондина лет сорока с незапоминающимся лицом и удивительно яркими сине-зелеными глазами, в точности того же цвета, что вделанные в изголовье камеры – полупрозрачные, крупные, не меньше ладони. Что-то эти кристаллы такое напоминали, где-то она такие уже видела… Нет, не вспомнить, и голова кружится.

Куратор все еще считал пульс, сверяясь с часами-луковицей на цепочке: их он носил в кармане темно-малинового жилета, такого же старомодного и уютного, как часы. А белый форменный халат не застегивал, а набрасывал на плечи. Все это вместе почему-то упорно наводило Лилю на мысли о Белом Кролике – хотя ничего от грызуна во внешности Михаила не было.