День цветения - Ярослава Кузнецова

Вернулся. Опять — вернулся. Значит, все, что я тут себе нагородил — чушь собачья? Значит, Адван не имеет к убийствам никакого отношения?

Нет, я должен поговорить с ним. Я должен все выяснить. Я не желаю оказаться ни параноиком, боящимся собственной тени, ни этаким добродушным идиотиком, верящим чему ни попадя. Пусть он даст объяснения.

Лестница наверх.

— Господин Ульганар, нашли убивца-то?

— Нет, ребята.

Второй этаж. Коридор.

Его комната.

Я постучал и толкнул дверь.

Глаз не уловил движения.

Напротив меня стоял человек, с ног до головы затянутый в черное, левая рука отведена в характерный замах.

Тенгон.

Все…

Тускло взблеснув, резное лезвие ушло в потолок и прочно засело там. Лицо человека в черном, незнакомое, бледное, измученное, чуть ожило узнаванием. Обведенные черными кругами глаза глянули на меня. Низкий глухой голос:

— Ты смелый человек, Герен Ульганар, — снова что-то сдвинулось, он словно бы потух, резкие складки у рта, набрякшие веки, — С чем пришел?

— Адван… — я отступил на шаг, сглотнул, — Адван… это ты?

Господи, "не в себе" — слабо сказано, ему же лет пятьдесят, не может быть, он…

— Уже нет.

Он стоял, неестественно прямо держа спину, Адван никогда не находился в неподвижности — как на пружинке, как капля воды на провощенной дощечке, и лицо — все время, все время — улыбка, ухмылка или усмешка, эти морщинки в углах глаз, как у часто улыбающегося человека — оказывается — от возраста…

— Адван, я… Где ты был, Адван?

— Все впустую, — сказал он.

Совершенно другой голос, ниже и суше, никаких эмоций, и лицо — мертвая маска, словно пепел, словно прогоревшие уголья…

— Адван, ответь мне, где ты был? — не сдавался я.

Пусть скажет, Господи, пусть хоть что-нибудь скажет! Я не хочу, чтобы ты был убийцей, не хочу, чтобы тенгон, оборвавший жизнь Амандена…

— Как вы мне все надоели, — равнодушно проговорил он, сделал три шага и рухнул лицом на постель.

Я опешил от такой наглости. Услышал вопль:

— Вста-ать! Отвечай по уставу! — и понял, что вопил — я.

Адван… этот человек… как назвать его, Боже мой — он никак не отреагировал.

— Адван Каоренец, я требую, чтобы ты сейчас же объяснил мне, что здесь происходит! — голос сорвался.

Позорище какое, Господи.

— Все зря, — донеслось с койки. — Они не отвечают.

Взять себя в руки не удалось. Я прорычал:

— Встать, когда к тебе обращается командир! Иначе… — убрал руки под пояс, в глазах прыгали, метались багровые круги, не сметь, не сметь!!!

— Что — иначе? — он соизволил повернуть голову.

— Иначе я буду вынужден тебя арестовать.

Он неожиданно легко поднялся — только что лежал кулем тряпья, и вот уже стоит около кровати.

— Пошли.

— Сдай оружие, — сказал я.

Я все-таки нашел его, нашел убийцу Амандена…

— Извини, — он чуть качнул головой, — Этого не будет, — в руках его вдруг оказался меч, а в следующее мгновение — два обломка.

Двуручник… тарангитская сталь… он сломал его об колено… Господи…

Человек в черном бросил на пол жалобно звякнувшие обломки и пошел к двери. Я взял себя в руки и двинулся за ним.

Мы шли по коридору, и я размышлял, что же теперь делать с этим человеком? Волосы с тела Амандена срезал он, он нес носилки со стороны головы, Имори и Жук с Шепелявым сидят в холодной совершенно безвинно, мимо них действительно никто не проходил. Я выпущу этих троих и вместо них посажу в кладовку Адвана. Да, именно так я и сделаю.

— Вниз, еще вниз и направо.

Он послушно спустился по лестнице до полуподвального этажа и свернул к кладовкам.

Я отодвинул засов.

— Выходите. Вы свободны.

— Споймали?

— Убифсу поймали, гофподин Ульганар?

— Да. Ступайте в караульное, через четверть — на пост.

— Флуфаемся.

— Имори, выходи.

— Что это вы делаете, сын мой? — шагах в трех от нас стоял отец Арамел и хмурился сердито, — Зачем вы отпускаете возможных сообщников убийцы?

— Затем, что я арестовал самого убийцу, отец Арамел, — ответил я.

Имори вышел из кладовки и озадаченно озирался.

— Ты свободен, Имори, — начал я, но кальсаберит перебил:

— Подождите. Как это понимать — арестовал убийцу? Вы хотите сказать, что убийца — этот человек?

— Да. У меня есть доказательства.

Я вкратце изложил все по порядку. Человек в черном, равнодушный ко всему происходящему, стоял почти рядом с отцом Арамелом, Имори изумленно таращился поочередно на меня, на отца Арамела, на Адвана… Кальсаберит недоверчиво качал головой, покашливал, наконец — не выдержал.

— Подождите, сын мой. Вы говорите, что он знал обо всех перемещениях внутри Треверргара. Каким образом? Кто его сообщник? Как вам вообще удалось его поймать?

Отец Арамел — воплощенное Недоверие. Имори у двери кладовки — воплощенное Недоумение. Человек в черном — воплощенное Равнодушие. Просто сцена из представления дешевенького балаганчика.

— Я только что арестовал его в его собственной комнате. И никакой сообщник ему нужен не был.

Отец Арамел уставился на меня, как на буйнопомешанного. Это — не ваше амплуа, святой отец. Путаете с ролью Имори.

Пауза.

Потом кальсаберит пошевелил бровями:

— Вы что же, хотите сказать, что этот человек… Что это — Адван Каоренец?

— А что я объясняю вам уже шестую четверти?!

Самое время было убийце расхохотаться. Но он не стал хохотать. Отец Арамел выдрал из гнезда один из факелов, сунул прямо в лицо ему. Он не отшатнулся от огня.

Рыжие блики жутковато пролепили незнакомые черты. Веки полуопущены, углы рта оттянуты книзу и очерчены резкими складками, меж бровей — четкая вериткальная морщина, и еще одна — горизонтальная, перечеркнула лоб… Чужое, чужое лицо…

Почему он не убил меня? Держал ведь тенгон, метнул бы, как в Амандена, как в Сардера…

Отец Арамел опустил факел и посмотрел на меня с ужасом.

Отец Арамел

Что?

Что он там бормочет?

Не может быть!

Может.

Ты ведь чуешь, что — может. Недаром на стажировке тебя учили доверять чутью. Твое чутье, Арамел, преподаватели называли "почти верхним"…

Значит, вот он, наш неуловимый "приятель". Значит, миляга Адван — маска. Господи Всемогущий, кошмар какой! Маска, нигде ни на чуть-чуть не отстающая от лица… Каков же уровень этого человека? Боже милостивый, мы все по сравнению с ним — барахтающиеся в луже воробышки…

Почему же он позволил себя арестовать? И кому — Ульганару! Ведь, захоти он — бедный капитан еще полгода извинялся бы, что посмел его заподозрить, основания — косвенные, оправдаться ничего не стоит…