Дрожь в основании ада - Дэвид Вебер

по тому, что этот человек делает в своей жизни. В этот момент, в этом месте, как вы будете судить Нимуэ и Мерлина, Кэйлеба и Шарлиэн, Гектора и Айрис по тому, что они сделали в своей жизни? И как вы будете судить Жаспара Клинтана, Уиллима Рейно, инквизицию и все те отвратительные вещи, которые Мать-Церковь совершила на их службе?

— Если бы все было так просто, ваше преосвященство, на Сейфхолде не было бы войны, — ответил Сармут. — Люди могут быть злыми, независимо от их положения. Мать-Церковь и раньше наказывала преступников среди своего епископата и даже викариата. И тот факт, что мужчины — или женщины — хорошие, тоже не обязательно делает их святыми. Как часто Церковь учила, что Шан-вей соблазняет мужчин и женщин, взывая к их доброте, а не к тьме внутри них?

— И насколько важно было бы для Церкви, которую мы открыли вам этой ночью, учить именно этому, даже если это такая темная и смертельная ложь? — мягко парировал Стейнейр.

Сармут закрыл глаза, балансируя между двумя одинаково мучительными возможностями. Его вера говорила ему, что Стейнейр лжет, что архиепископ, должно быть, лжет. И все же разум, его собственные глаза, его доверие к своим монархам и его собственное чувство долга — все это говорило ему, что Лэнгхорн, должно быть, солгал. Что он, как и любой другой мужчина и женщина, которые когда-либо жили на Сейфхолде, отдал свою веру, свое служение и свою любовь величайшей лжи в истории человечества.

И независимо от того, говорят они правду или нет, они не могут позволить мне покинуть эту комнату живым, пока не убедятся без тени сомнения, что я им верю, — холодно подумал он.

Он снова открыл глаза и обнаружил, что Нимуэ Албан наблюдает за ним через стол спокойными сапфировыми глазами Нимуэ Чуэрио. Он оглянулся на нее, и она склонила голову набок и улыбнулась ему почти с сочувствием.

— Милорд, — сказала она, — мне кажется, я знаю по крайней мере одну вещь, которая сейчас приходит вам в голову, и вы правы. Если вы решите отвергнуть то, что мы вам сказали, если вы решите поставить свою преданность и способности, все то, что делает тебя таким ценным для империи и для борьбы с храмовой четверкой, на службу лжи, мы не можем позволить вам покинуть эту комнату живым. Но если бы мы отплатили за ваше чувство чести смертью, это было бы предательством всего, во что мы сами верим, и глубокой привязанности Гектора и Айрис к вам. Еще год или два назад это было бы нашим единственным вариантом, но сейчас это уже не так. Нам все еще не хватает многих возможностей, которые Федерация считала само собой разумеющимися, но вскоре после смерти князя Нармана Мерлин поручил Сове изготовить новые партии лекарств, используемых на борту звездолетов, которые доставили человечество в Сейфхолд, и одно из них — вы можете думать об этом как о… снотворном — почти идеально имитирует физическую смерть. Если вы не в состоянии продолжать служить Чарису с той же преданностью и мужеством, с которыми вы всегда служили ей в прошлом, я боюсь, что сегодня вечером вас постигнет «смертельный удар». И примерно через пятидневку или около того вы снова проснетесь ничуть не уставшим в пещере. Мне жаль говорить, что вы будете заключены там в тюрьму, но в условиях комфорта и уважения. Я надеюсь, что если это произойдет, со временем вы сможете признать, что мы не сказали вам ничего, кроме правды, но честность заставляет меня признать, что мы никогда не смогли бы вернуть вам прежнюю жизнь. В этом смысле вы действительно были бы мертвы, потому что в глазах всего мира вы не смогли бы восстать из могилы.

— Пожалуйста, сэр, — сказал Гектор, протягивая к нему здоровую руку. — Я понимаю, как несправедливо с нашей стороны просить вас об этом, но у нас действительно нет выбора. Вы нужны нам даже больше, чем когда-либо прежде.

Сармут оглянулся на юного герцога, его сердце разрывалось от конфликта между привязанностью — любовью — и верой на всю жизнь. Он понял, что хотел верить Гектору и остальным. Он действительно хотел… Но это была ловушка, которую Шан-вей всегда расставляла перед мужчинами. Это было…

— Сэр Данкин.

Айрис Эплин-Армак встала. Она обошла стол, встала перед ним, положила руки ему на плечи и непоколебимо встретилась с ним взглядом.

— Я обязана вам своей жизнью, — сказала она ему. — Я должна вам даже больше. Я обязана вам шансом встретить мужчину, которого люблю, и ребенка, которого собираюсь ему родить, и я обязана вам жизнью моего брата — моего князя. Это долги, которые я никогда не смогу погасить. Но я говорю вам это сейчас, со всей честностью, которая есть во мне.

— Я ничего не знала об этом до того дня, когда Гектор пожертвовал своей жизнью, чтобы спасти мою. Это именно то, что он сделал, потому что никто из нас и представить себе не мог, что он может быть так ужасно ранен и выжить. Знаю, что открытие того, что он все-таки мог быть спасен — и что он был спасен, — заставляет меня верить в лучшее о людях, которые вернули его мне. Но риск, на который они пошли — риск, которому они подверглись, — рассказав мне правду, был даже больше, чем риск, на который мы пошли, рассказав вам. Это могло разрушить все, за что они боролись годами здесь, в Корисанде. Они знали это… и никогда не колебались. Вот кто они такие, кто мы такие, и потому, что вы нам нужны, и потому, что мы любим вас — потому что я люблю вас, — я умоляю вас поверить правде. Задолго до того, как я вышла замуж за Гектора, до того, как Шарлиэн и Кэйлеб позволили нам с Дейвином вернуться на Корисанду и доверили нам поступать правильно, я знала, где нахожусь. Я обнаружила это на борту вашего корабля между Чарисом