Дрожь в основании ада - Дэвид Вебер

Сармут уставился на нее, затем бросил быстрый взгляд на Шарлиэн, пока его мозг пытался осмыслить то, что она только что сказала. Выражение лица императрицы было бесстрастным, и он бросил взгляд на Гектора и Айрис. Выражение их лиц было более напряженным, чем у Шарлиэн, обеспокоенным — возможно, даже испуганным, — но он находил это каким-то образом успокаивающим. Он понял, что они беспокоились о нем. Не о том, что сейджин собиралась ему сказать, а о нем, как о ком-то, кто был так же важен для них, как личность, как только что сказала ему Шарлиэн. Он на мгновение посмотрел в глаза своему флаг-лейтенанту, затем снова посмотрел на капитана Чуэрио.

— Я готов услышать все, что вы хотите мне сказать, сейджин, — сказал он без дрожи и понял, что это правда.

Она смотрела на него в ответ несколько ударов сердца, затем поклонилась через стол почти так же низко, как поклонилась Шарлиэн.

— Верю, что это так, милорд, — сказала она, выпрямляясь. — Надеюсь, что вы все еще будете чувствовать то же самое, когда мы закончим.

Она сделала паузу, как будто делая глубокий вдох, затем расправила плечи.

— Милорд, правда в том, что все, чему вас когда-либо учили о Церкви и архангелах, — ложь. — Он напрягся, но она продолжила тем же размеренным голосом: — Тысячу лет назад, еще до того, как люди коснулись поверхности Сейфхолда, была война. Это была война между чем-то под названием «Земная Федерация» и чем-то под названием «Гбаба», и она началась в месте под названием Звезда Крествелла, когда корабль по имени «Суифтшуэр» впервые столкнулся с…

— Вы были серьезны, когда сказали, что собираетесь попросить меня о чем-то экстраординарном, не так ли, ваше величество? — медленно произнес сэр Данкин Йерли почти четыре часа спустя.

Его карие глаза были затравленными, когда он переводил взгляд со своей императрицы на голубоглазую рыжеволосую молодую женщину, которая утверждала, что она древнее самого Творения… и все же ей меньше трех месяцев. Эти глаза переместились на боковой столик, где каминная кочерга, которую она завязала в узлы, чтобы продемонстрировать свою силу, лежала рядом с «коммуникатором», по которому говорил сам император Кэйлеб, и «проектором голограмм», который показал ему падшего архангела Кау-юнга, лично разговаривающего с женщиной, умершей тысячу лет назад. Он посмотрел на все эти предметы, вспомнил все эти вещи, и ему больше всего на свете захотелось облизать губы, но он отказался.

Он сидел очень тихо, понимая, что, хотя они были очень осторожны, чтобы не сказать этого, его жизнь висела на волоске. Они сказали ему слишком много, показали ему слишком много, чтобы это сработало по-другому. И глубоко внутри какая-то его часть хотела, чтобы эта нить оборвалась. Хотела отвернуться, завыть от горя над мертвым трупом всего, во что он верил, всего, что он когда-либо считал правдой. То, во что они хотели — то, во что они требовали, — чтобы он поверил, вместо этого превратило архангелов, которым он доверял и которых почитал всю свою жизнь, не просто в смертных, не просто в самозванцев и лжецов, а в предателей. В предателей и массовых убийц в невообразимых масштабах. И в то же время это превратило Шан-вей и Кау-юнга из величайших предателей в истории в благородных и безупречных жертв тех кровожадных «архангелов», которых он так сильно любил. Это было невозможно, это просто не могло быть правдой, и у него по коже побежали мурашки при мысли о том, чтобы отдать свое служение — и свою душу — самой Шан-вей.

И все же, несмотря на все это, он также не мог просто отвергнуть то, что они ему сказали. Это объясняло слишком многое о нынешней войне, о новом оружии, о новых концепциях, исходящих от Чариса и королевского колледжа. Слишком много информации о возможностях чарисийских шпионов и о том, как Шарлиэн и Кэйлеб умело действовали словно слаженная команда, даже когда их разделяли десятки тысяч миль.

А еще есть архиепископ, — подумал он, взглянув на Мейкела Стейнейра, который сидел в своем кресле, сложив руки перед собой на столе, и смотрел на Сармута с выражением, в котором смешивались понимание, сострадание и стальная преданность. — Во всем мире нет более благочестивого человека, который мог бы сравниться с мягкостью и любовью архиепископа Мейкела, его бесстрашной защитой своей паствы или его терпимостью и состраданием даже к тем, кто его ненавидит. И все же он хочет, чтобы я поверил, что сама Церковь — не что иное, как чудовищная ложь.

— Не знаю, могу ли я верить всему, что вы мне рассказали и показали, ваше величество, — сказал он наконец. — Что… сейджины способны даже на большее, чем я когда-либо подозревал, или что вы — и они — действительно обладаете всеми чудесными способностями, которые вы мне продемонстрировали. Но то, что архангелы, Церковь, Сам Бог — это ложь, выходит далеко за рамки этого, и Писание предлагает множество объяснений всему, что вы мне показали.

— Конечно, это так, милорд, — просто сказал архиепископ, и глаза Сармута вернулись к нему. — Они должны были предложить эти объяснения — эти демоны и падшие архангелы и все нечистые, богохульные силы, которыми они искушают детей Божьих, — чтобы достичь своих собственных целей. И точно так же, как вы боитесь в этот момент, что мы, возможно, вплели правду, сострадание и любовь к нашим ближним в ложное объяснение на службе у Шан-вей, Писание вплетает правду, сострадание и любовь в ложное объяснение на службе у Лэнгхорна и остальной его команды. Как вы говорите, мы можем показать вам наши возможности, продемонстрировав удивительную силу Нимуэ, ее оборудование, нашу способность общаться с Сиддар-Сити из этой самой комнаты. Это конкретные вещи, которые вы можете потрогать, услышать, почувствовать. Гораздо труднее продемонстрировать истинность того, во что мы верим и во что просим вас верить. Тем не менее, в самом Писании говорится, что вы узнаете, кто и что представляет собой человек,