Прядильщица Снов - Тория Кардело

— Да просто температура… — она отвела глаза. — И еще кошмар приснился… он был таким реальным.

— Что тебе приснилось? — голос мамы стал мягче, заботливее.

Аля колебалась. Может, стоило рассказать хотя бы часть правды?

— Мне снилось… что я становлюсь кем-то другим. Кем-то идеальным, но… не собой. И это было страшно, потому что я теряла себя настоящую.

Мама задумчиво посмотрела на неё, потом взяла за руку. Её тёплые, живые пальцы были ещё одним напоминанием о реальности.

— Знаешь, в твоём возрасте это нормально — искать себя, сомневаться, — сказала она. — Я помню, как сама проходила через это. Хотела быть похожей на киноактрис, на популярных девочек в школе.

Её слова коснулись чего-то глубоко внутри Али, но страх был слишком силен, слишком реален, чтобы отступить.

* * *

Вечером, оставшись одна в своей комнате, она включила все лампы и ночник. Жёлтый свет заливал каждый уголок, отгоняя тени. Они должны были исчезнуть в ярком свете. Аля села на кровать, подтянув колени к груди, вздрагивая от каждого шороха.

Скрип половицы — её сердце замирало. Шелест листьев за окном — она в панике оглядывалась. Телефон по-прежнему молчал. Роман не отвечал, и с каждой минутой росла уверенность — случилось что-то страшное.

Страх сгущался вокруг Али, как туман. Она чувствовала его физически — холодные пальцы, сжимающие горло, тяжесть на груди, мешающую дышать. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Запах лаванды то появлялся, то исчезал, дразнил, напоминал. Кожей она ощущала несуществующие прикосновения — легкие, как паутина, но оставляющие след из мурашек.

Аля не хотела спать. Боялась закрыть глаза даже на секунду.

«Что, если я снова окажусь на Ткани Снов? Что, если больше никогда не вернусь?»

Но усталость брала своё. Глаза слипались и тяжелели. Сквозь полуприкрытые веки комната расплывалась. В углу двигалась тень, туманная и зыбкая. Она скользила по стене, отделялась от общей темноты, обретала неясные очертания.

Старая кукла на полке вдруг стала зловещей фигурой, наблюдающей за ней. Тиканье часов на тумбочке прозвучало как отсчёт перед чем-то неизбежным. Занавески слабо колыхались от сквозняка, отчего создавалась иллюзия, будто кто-то стоит у окна. Мир привычных вещей становился чужим, враждебным, наполненным скрытыми угрозами.

Спала она или нет? Граница размылась. Сознание плыло, сон уже затягивал в свою пучину, но Аля ещё различала комнату — книжный шкаф с потрёпанными корешками любимых книг, стол, заваленный учебниками и набросками, мольберт в углу.

Тень замерла, словно прислушивалась. В этой неподвижности было что-то неестественное, нечеловеческое — как будто существо из другого мира незаметно пробиралось в комнату. Потом оно сделало неуловимое движение — не к ней, но в её сторону — и растворилось в полумраке. Как чернила в воде, тень распалась на тысячи мельчайших частиц, которые впитались в темноту.

«Просто игра света», — успела подумать Аля, проваливаясь в темноту сна. Но где-то в глубине души знала — это успокаивающая ложь. Её веки тяжелели, мысли замедлялись, и последнее, что она почувствовала перед тем, как окончательно уснуть — легкое прикосновение прохладных пальцев к её лбу.

* * *

Огромный зал утопал в холодном белом освещении. Свет был не тёплым и уютным, а стерильным и безжизненным, как в морге или операционной. Он не согревал, а, наоборот, обнажал всё вокруг, делая очертания чёткими, почти болезненными. Зеркала, знакомые до боли, вырастали из мраморного пола и окружали Алю лабиринтом отражений. Каждый образ повторялся тысячи раз, растворяясь в бесконечности.

Холодный мраморный пол отзывался эхом под босыми ногами, создавая иллюзию крошечного и бесконечно огромного пространства. В воздухе витали запахи озона и лаванды.

Аля посмотрела на свои руки и одежду. Обычная Аля Кострова. В домашней футболке с выцветшим принтом, в шортах, с растрёпанными рыжими волосами, которые она не расчесала перед сном. Простая шестнадцатилетняя девочка с подростковыми высыпаниями, следами от ручки, веснушками и лишними складками. Не идеальная версия из снов и не прекрасная девушка, которой она становилась в Ткани Снов. Просто напуганная шестнадцатилетняя Аля.

— Почему я здесь? — её дрожащий голос отражался от стен и возвращался жутким эхом. — Ключа больше нет… И почему я выгляжу так?

Голос звучал хрупко, как тонкий лёд. В нём слышались страх и усталость. Усталость от постоянного напряжения, необходимости притворяться нормальной, когда мир рушился.

Зеркала ожили. В их глубинах появились искажённые образы — как фрагменты разорванной картины или кадры из быстро прокручиваемого фильма. Рыжие волосы сияли медным блеском, изящная рука с тонкими пальцами и идеальным маникюром, грациозный изгиб шеи, зелёные глаза, яркие, как самоцветы. Части её идеального воплощения, разрозненные, но узнаваемые. То, чем она никогда не была, но всегда мечтала стать.

Фрагменты начали двигаться. Рука тянулась вперёд, пальцы изгибались, глаза моргали, изучая Алю. Снисходительная улыбка сочилась жалостью, как у взрослых к неразумному ребёнку. Части головоломки стремились соединиться.

Воздух стал тяжёлым, с металлическим привкусом. Лаванда, которая раньше успокаивала, теперь казалась приторной и удушающей. Каждый вдох давался с трудом, будто Аля поднималась на огромную высоту без кислорода.

Она услышала шорохи, шёпот и скрежет. Звуки напоминали судорожные попытки утопающего пробить лёд. С каждой секундой они становились громче, заполняли весь зал, весь мир.

Кожу покалывало от статического электричества, волоски на руках встали дыбом. Холод проникал до костей изнутри, как яд.

Первобытный ужас охватил Алю. Силы, которые невозможно понять или контролировать, парализовали её.

Фрагменты в зеркалах исказились. Прекрасные черты превратились в уродливые маски. Глаза стали чёрными колодцами, в которых что-то шевелилось; улыбка растянулась шире человеческой, обнажая острые зубы. Волосы превратились в извивающихся змей, как у Медузы Горгоны. Существо готовилось ужалить, отравить.

Аля отступила, но зеркала были повсюду. Они множились, заполняя пространство. В каждом из них — новый кошмар: искажённые лица, жуткие образы, тёмные силуэты с красными глазами. Они смотрели на неё, тянули руки и шептали её имя. Их пальцы — длинные, суставчатые, как у насекомых. Голоса — скрипучие, шипящие. Её имя звучало как проклятие.

«Аля… Аля… Аля…»

Шёпот перерос в вой, в скрежет, в мучительный крик сотни глоток. Звук разрывал барабанные перепонки, проникал в мозг, вызывая боль в черепе. В этом хоре звучали разные голоса — низкие и высокие, мужские и женские, старые и молодые. Они говорили на разных языках, но она понимала: они звали её.

Холод пробирал до костей. Аля не могла пошевелиться — не от страха, а потому что тело не слушалось. Не могла кричать — горло сдавило, связки парализовало. Могла только смотреть, как кошмарные фигуры приближались, а границы зеркал истончались, превращаясь в