Елизавета I - Маргарет Джордж

Когда-то под этими сводами звучали песнопения; сейчас же здесь царила тишина.

– Пожалуйста, возглавьте наши молитвы, – сказала я капеллану. – Это место как нельзя лучше подходит для Страстной пятницы. Оно напоминает нам, что все наши человеческие планы могут ни к чему не привести.

На полу угадывались очертания того места, где некогда возвышался главный алтарь, и мой капеллан встал перед ним и раскрыл молитвенник. На мгновение склонив голову, он нараспев принялся читать:

– Всемогущий Боже, смиренно молим Тебя обратить взор свой на детей твоих, ради которых спаситель наш Иисус Христос согласился быть преданным…

Короткий, но прочувствованный молебен завершился, и мы двинулись по Лондону в обратный путь. Собирался дождь, сизые облака обложили небо над разверстым нефом. Галилейская тьма в полдень повторялась вновь.

Я пожалела, что мы не приплыли на королевской барке; на ней мы быстрее добрались бы обратно. Но я хотела дать своим гребцам отдых. Оставалось лишь надеяться, что мы успеем добраться до дворца прежде, чем польет дождь. Выбравшись из монастырских угодий – а размеров они были немаленьких, ибо у монахов имелись и крытые галереи, и кухни, и пекарни, и пивоварни, и мастерские, и кельи, и трапезные, – мы поскакали на запад, в направлении собора Святого Павла. К территории монастыря примыкала церковь Святой Екатерины, где покоился мой дорогой лорд-хранитель Николас Бэкон, так же как, предположительно, и Ганс Гольбейн, умерший в 1543 году от чумы и наспех похороненный где-то там в безымянной могиле вместе со многими другими ее жертвами. Так вот, значит, где нашел свой последний приют человек, подаривший миру портрет моего отца с широко расставленными ногами и ладонями на бедрах.

Если бы мы поехали вдоль стены на запад, то наткнулись бы на место, где раньше располагалось еще одно аббатство, Блаженного Августина. Однако его развалины давно поглотил город, оставив на память лишь название «Папей», и теперь тут селились самые обычные люди. Здесь жили и Уолсингем, и Томас Хенедж из моего Тайного совета, и Томас Грешем, основатель Королевской биржи.

Свернув налево, на Корнхилл-стрит, мы двинулись мимо птичьего, шелкового и прочих рынков, которые сегодня были закрыты. Повернув в направлении громады собора Святого Павла, мы увидели на Чипсайде поклонный крест Элеоноры Кастильской, возвышавшийся на перекрестке. Высотой он был с двухэтажный дом, и его просто невозможно было не заметить. Я всегда любила кресты Элеоноры и надеялась когда-нибудь посетить все двенадцать. Триста лет назад король Эдуард I приказал установить их во всех местах, где останавливалась на ночь погребальная процессия его усопшей супруги по пути из Линкольна в Лондон – там ей предстояло упокоиться в Вестминстерском аббатстве. Я усилием воли отогнала от себя мысль о том, что если я и впрямь хочу увидеть все двенадцать крестов, то лучше бы мне не откладывать путешествие в долгий ящик, ибо в Лондоне находились всего два из них. Все они служили дорожными вехами и местом встреч. Фермеры привозили к ним мешки с провиантом, охотники – дичь, заводчики собак – своих питомцев на продажу. Сегодня, разумеется, у подножия креста было безлюдно. Однако растрепанные записочки, прилепленные к столбу, до сих пор трепетали и шелестели на ветру, точно флаги. Я попросила одного из моих гвардейцев спешиться и посмотреть на них. Мне было любопытно. Он прочитал несколько объявлений, нахмурился и, вернувшись, покачал головой:

– Всякий мусор, ваше величество.

Это означало, что он не хочет меня беспокоить.

– Мусор какого рода? – поинтересовалась я.

– Грязь самого низкого пошиба, – отвечал он.

Неужели проститутки в открытую продавали себя здесь, у этого нежного памятника любви? Или наемники, убийцы? Контрабандисты?

– Дайте-ка мне взглянуть, – велела я.

Он оторвал несколько листков и протянул мне. Разумеется, там оказался хвалебный отзыв о мастерстве и опыте некоей Джилл, работавшей в таверне мамаши Фул. Солдат, недавно вернувшийся из Кадиса и готовый воевать за что угодно, предлагал свои услуги. А вот следующее объявление было политического свойства – в нем содержался призыв оценить по достоинству заслуги графа Эссекса. Также автор объявления изъявлял желание, чтобы того возвысили и назвали моим преемником. Ко всему прочему, там обнаружился карандашный набросок Эссекса с его новой бородой, а также жалобная баллада о том, что королева его не ценит.

– Заберите все, – приказала я гвардейцу.

Я намеревалась ознакомиться с ними подробнее. Движение сторонников Эссекса, похоже, набирало силу.

Во дворе собора Святого Павла яблоку негде было упасть, но тут всегда было так. В соборе не только шли службы, но и назначались многочисленные деловые встречи. Карманники и попрошайки, охотившиеся за чужими деньгами, собирались тут же. Книжные лотки вокруг собора были благоразумно закрыты, однако торговцы, предлагавшие на продажу куда менее законные вещи, бродили вокруг.

При виде нас люди оборачивались и приглушенным голосом приветствовали меня, однако я не услышала ничего похожего на восторженные возгласы, к которым привыкла. Так, значит, это правда: народная любовь остыла из-за экономических трудностей. Три неурожая подряд не были моей виной, но меня все равно почему-то считали к ним причастной. Я связывала это с цитатой из Священного Писания – а теперь, когда люди жадно читали некогда недоступную им Библию на родном языке, они заново открыли ее для себя – о том, что неправедный правитель непосредственно отвечает за дождь и неурожай. Плохая погода была его наказанием за какие-то грехи – известные или неизвестные. В Книге Левит говорилось: «Если не послушаете меня, то я всемеро увеличу наказание за грехи ваши, и сломлю гордое упорство ваше, и небо ваше сделаю, как железо, и землю вашу, как медь, и напрасно будет истощаться сила ваша, и земля ваша не даст произрастаний своих, и дерева земли не дадут плодов своих».

Я была рада оставить собор Святого Павла позади и миновать Ладгейт, самые западные ворота в городской стене. Построенные заново всего лет десять назад, они были красивыми и крепкими. С наружной стороны возвышалась моя статуя, а с внутренней – статуя легендарного древнего короля Лада, в честь которого, если верить легендам, ворота и были названы. Наверху, над воротами, располагалась тюрьма, и, проезжая под ней, я разглядела на крыше нескольких заключенных, которых вывели подышать воздухом. Все это были благородные преступники, то есть те, кого поместили сюда за долги, браконьерство или публикацию запрещенных сочинений. Затем, поднявшись по холму Ладгейт, мы очутились на Стрэнде, усыпанной гравием дороге, тянувшейся параллельно Темзе вдоль величественных прибрежных особняков. Они начинались прямо за судебными иннами Темпла.

Первым